Алексей Хренов – Московское золото и нежная попа комсомолки. Часть Четвертая (страница 40)

Сталин вновь взял бумагу, медленно, тщательно прочитал её ещё раз. Потом — ещё. И вдруг, неожиданно, его плечи слегка затряслись. Он засмеялся. Сначала тихо — в усы, потом уже открыто, не громко, но явно от души. И даже отложил трубку, которую мучал с самого начала совещания.

— Правильно ли я понимаю, товарищ Фриновский?.. Это буржуйское дерьмо и куча мусора… не смогли утопить Мировую Революцию! — с усмешкой сказал он, качая головой.

Он, ухмыляясь, повернулся к Фриновскому:

— И вы, товарищ комкор, хорошо поступили. Верно довели до меня этот текст. Вовремя. С юмором у вас, выходит, тоже порядок. Мне кажется, есть мнение направить вас на усиление флота… из НКВД? Нэт?.. Партия подумает над этим.

Фриновский, уже жалея, что полез в эти морские дела, в ужасе позволил себе изобразить тонкую полуулыбку.

— Выясните, кто из лётчиков писал рапорт, и доложите! — сказал Сталин, откладывая листок в сторону.

— А мы, товарищи, — Сталин обвёл пристальным взглядом присутствующих, — запомним, что будет с теми, кто ещё будет пытаться топить Мировую революцию… с помощью дерьма…

Вторая половина августа 1937 года. Аэродром Лос-Алькасарес, пригород Картахены.

День на аэродроме Лос-Алькасаресе клонился к завершению. Жара, наконец, начала отпускать. В воздухе висел запах солёной пыли, выхлопов и разогретого металла. В небе медленно гас последний отблеск дня, где-то вдали вяло рычал мотор. Лёха сидел на деревянном ящике у стены, делая вид, что бросает курить. На деле он просто развалился в тени навеса на лежанке, сколоченной из ящиков из-под бомб, и мечтал лишь об одном — чтобы его сегодня больше никто не трогал.

Со стороны командного пункта, из-за угла ангара, раздались крадущиеся шаги. Наш герой вздрогнул и обернулся. Из предвечерней тени, пружинисто ступая, проявился его непосредственный начальник — Николай Остряков, слегка помятый, с усталым лицом, но со знакомым хитрым прищуром человека, который сейчас скажет что-то крайне интересное.

— Здравия желаю, товарищ командир! Раз вы не поленились лично прокрасться до нашего скромного ангара… — поприветствовал его Лёха, делая вид, что привстаёт с лежанки для приветствия начальства.

— Привет, физкультурникам! — Остряков махнул в ответ рукой. — Пресс качаешь?

— Вообще-то, хочется перейти к пассивному аква-аэробному восстановлению в антигравитационной среде, — выдал на автомате Лёха фразу из арсенала тренеров личностного роста будущего. И, видя офигевшее выражение лица начальника, заржал и перевёл на нормальный язык: — Хотел в бочку с водой залезть, искупаться!

— Хренов! Вот откуда ты такие выражения добываешь? Чувствуешь себя рядом с тобой, как ты любишь выражаться, полным лохом! — обиженно сплюнул в сторону Остряков.

— Ты же наверняка читал моё личное дело — там аж целый первый курс Московского государственного университета прописан! — гордо произнёс наш товарищ.

— А потом что, куда делся учёный и откуда появился этот вот разпи… разгильдяй? — спросил Николай, заинтересовавшись карьерой своего подчинённого.

— А потом произошла катастрофа! — Лёха театрально вздохнул. — Знаешь историю, когда лейтенанта спрашивают, попадал ли он в железнодорожные катастрофы? Он и говорит так неохотно: было, всего то один раз… Еду в купе с генералом и его дочкой. Влетаем мы в длиннющий туннель — и тут-то и произошла катастрофа! Я в темноте вместо дочки отодрал я самого генерала!

Остряков на секунду замер, переваривая историю, а потом радостно заржал — до слёз.

— Вот и я имел неосторожность закрутить с дочкой декана факультета… и тут то мне и улыбнулась Красная Армия!

— Я бы не удивился, узнав, что ты поимел декана МГУ! — в слезах смеялся Николай.

— Попросил бы без намёков! — ржал в ответ Лёха, — всего то, плотно пообщался с любвеобильной девицей!

Отсмеявшись, Остряков вытер уголком не слишком чистого платка глаза, тяжело вздохнул и вдруг посерьёзнел. Он потер руки, оглянулся по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли кто, и заговорил тихо, почти без интонации:

— Слышал новости с севера? Похоже, всё. Северный фронт сыпется. Фашисты уже почти в Сантандере. Ещё немного — и наши там окажутся в настоящем мешке. Помнишь, когда мы линкор утопили? Там же. Пришел приказ из Москвы, нашим срочно эвакуироваться оттуда. Мне звонил Алафузов, там большие испанские и советские начальники посовещались и его попросили помочь.

— Эсминец пошлют? — спросил Лёха с лёгкой надеждой.

Остряков усмехнулся — коротко, почти с горечью.

— Хотел бы я посмотреть на этот эсминец, как он мимо Гибралтара будет пробираться… Утопят. Вот ты и не угадал, всезнайка! Наши толи арендовали, толи просто спёрли где-то пассажирский двухмоторный самолёт во Франции. Но нужен лётчик! Догадываешься, почему я с тобой говорю?

— Думаю основной вопрос в том, что у меня свободный французский язык на уровне «Окэй, ёби-ёби»? — улыбнулся Лёха, — и произношение у меня убедительное, особенно когда я затвор «Браунинга» передергиваю.

— И это тоже, — посмеялся Николай, — но не известно чего там во Франции раздобыли. А ты летал уже, по-моему, на всяком хламе, что может хоть как-то оторваться от земли. Так что освоить новый тип за полчаса для тебя не проблема.

Остряков помедлил и договорил мысль до конца:

— А ещё у тебя есть то, чего ни в одной лётной инструкции не пишут — ты, зараза, Лёша, везучий!

— Так что собирай вещмешок. Сейчас сдашь свой самолёт Зобову и с ним же, в бомболюке, прямо сегодня ночью прокатишься в Лериду. А там уж как-то сам до французского Перпиньяна доберёшься. У нас два борта под наступление на Сарагосу забирают, а у Зобова как раз самолёт из ремонта никак не выйдет, — пояснил Остряков расклад. — Так что бегом к нашему комиссару — получай у него деньги и документы. Он тебе и расскажет, к кому там обратиться.

Получив у комиссара очень сомнительный на вид паспорт Испанской Республики — с какой-то выцветшей печатью, несколько криво вклеенной своей фотографией и, разумеется, привычным именем и фамилией Juan Jereno — Лёха уже даже не удивился. Он просто хмыкнул, полистал документ, покосился на подпись какого-то неразборчивого «секретаря комитета» и, криво усмехнувшись, пробормотал:

— А точно с этим пустят во Францию? Не шлёпнут сразу, как гондураского шпиона, а то наши лётчики будут лить крокодильи слёзы в Сантандере…

Комиссар, товарищ Кишиненко, бывший кавалерист, а ныне страстный поборник дисциплины и бумажной отчётности, сдвинул брови так, будто собирался вызвать гром и молнии на голову Лёхи в отдельно взятом кабинете аэродрома. Он вздохнул и с лёгким рычанием, затем щёлкнул пальцем по гербу на обложке паспорта, как бы проверяя его на подлинность, и, прочитал коротенькую лекцию о международном положении. Минут на двадцать.

Затем Кишиненко между делом выудил из стола свёрток и, глянув на Лёху строго, пересчитал два раза тоненькую стопочку разноцветных бумажек:

— Вот тебе командировочные. Распишись. Тут, тут, вот тут и еще один раз тут. Смотри, не шикуй! До Перпиньяна тебе должно хватить. Там тебя встретит наш доверенный представитель, товарищ Хорьков. Дальше он всё устроит!

— Он и с самолетом поможет? — уточнил Лёха.

— С головой он тебе поможет, — коротко отрезал Кишиненко. — А с самолётом ты уже сам. У тебя ж… опыт. География. И профиль подходящий.

— Спасибо за доверие, товарищ комиссар! — Лёха прижал пачку к груди и сделал глаза как у котенка из мультика про Шрэка.

— Эх! Мне бы самому, конечно, поехать… Но нельзя! Не на кого тут всё оставить! — доверительно поделился с ним комиссар. — И ты это… главное — будь поуверенней, товарищ Хуан Херéно. — Он разрешающе кивнул на дверь.

Лёха поднялся, сунул деньги и паспорт во внутренний карман, отдал честь и вышел, не дожидаясь ещё одного официального напутствия.

Глава 22

Чико, где Нико?

Конец августа 1937 года. Аэродром Альфес, «337», пригород Лерида (ныне Льейда).

Лёха стоял посреди ночи на лётном поле аэродрома Лерида. Темнота была кромешная, звёзды над головой сияли так, что казалось — можно их достать рукой, а трава под потрёпанными английскими берцами шуршала подозрительно, будто это вовсе не трава, а искусственный газон. Собственно, предыдущие два часа наш герой провёл в бомбоотсеке своего же любимого СБ, держась за кольцо парашюта и вспоминая, как Кузьмича некогда вышвырнуло из этой же «СБшки» под Картахеной — событие столь живописное, что в отряде до сих пор любили его вспомнить под хорошие посиделки.

В середине ночи, при тусклом свете фар автостартера и некотором количестве экспрессивной лексики, Лёху заловили у его же самолёта двое испанских механиков. Один держал парашют, второй — помогал навьючить его на подопытного командира. Ему, уже одетому в лётный комбез, нацепили на плечи этот мешок с лямками, подогнали ножные обхваты, защёлкнули и проверили карабины на груди, хлопнули по спине — и с болтающимся под задницей парашютом затолкали в бомбоотсек.

Тут автору придётся сделать краткое лирическое отступление.

Расставаться со своим верным «Браунингом» наш товарищ категорически не хотел. А поскольку сильно сомневался, что французские пограничники будут лояльны к гражданину с левым паспортом и пистолетом, он запрятал «Браунинг»… в аккордеон.

Ну а что вы хотели — в спешке, не придумав ничего лучше, бывший командир экипажа, а нынче просто странствующий артист, товарищ Хренов пихался в нутро своего же бомбера с тощим вещмешком и аккордеоном на перевес. Причём в этом аккордеоне, помимо музыкальных дарований, ехали неучтённые франки из заначки и пистолет с парой запасных магазинов. Естественно, Лёха вызвал шквал юмора у аэродромных остряков.