Алексей Хренов – Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки (страница 9)
Выспавшийся Лёха наконец решил проявить хоть какую-то общественную полезность. На предложение порулить на следующем перегоне командир отмахнулся и сказал, обращаясь к штурману:
— Сергеич, дай моряку заняться чем-нибудь полезным, а то сгинет без пользы. Вон, приобщи к своей науке.
И вот Лёха, сидя рядом с угрюмым штурманом, старательно выводил в маршрутном журнале свои каракули.
Штурман, прокладывая курс на Омск, краем глаза наблюдал за стараниями своего новоявленного помощника:
— Так… время по каждому маршруту где?
— Вот! Записал! — ответил Лёха, демонстрируя две строчки.
— Теперь пиши: «Итого за день по всем маршрутам». Возьми и просто сложи время.
Лёха начал считать вслух, пальцем ведя по таблице:
— Два часа тридцать минут плюс два часа сорок минут… — он задумался, потом уверенно объявил: — равняется четыре часа семьдесят минут!
Он посмотрел на штурмана с некоторым изумлением — мол, какие-то рекордные цифры получались, но мало ли. Штурман, увлечённый расчётом на логарифмической линейке, невозмутимо кивнул:
— Ты же у нас боевой лётчик! — добавил он с занятым видом. — Так, дальше добавь два раза по десять минут на прогрев моторов. Двадцать минут добавь, в общем.
Лёха забормотал, старательно выводя цифры, и доложил:
— Четыре часа семьдесят минут и ещё двадцать минут… это будет… — он сделал паузу, с надеждой глядя на наставника, — это будет четыре часа и девяносто минут?
Штурман отвлёкся от своей линейки, кивнул ещё раз, но уже с лёгкой усмешкой и сказал почти благожелательно:
— Видишь, просто же! Итого четыре часа и девяносто минут… хотя странно… девяносто минут… — он поднял глаза к потолку и задумался на несколько секунд.
Наступила пауза. Оба новоявленных неевклидовых арифметика с удивлением молча смотрели друг на друга. Лёха первым не выдержал, у него дёрнулся уголок рта, и он начал ржать. Штурман моргнул, перевёл взгляд на давно хохочущего командира и наконец взорвался:
— Бл**ть! Понаберут хрен знает кого в авиацию! Сами считать не умеют и из меня дебила сделали!
Маршрутный лист так и остался гордо сиять каракулями: «четыре часа девяносто минут», с приписанным ниже аккуратным почерком пояснением: «ИТОГО: пять часов тридцать минут».
Декабрь 1937 года. Аэропорты Омска, Новосибирска, Красноярска, Иркутска, Читы….
Дальше для Лёхи полёт окончательно превратился в сплошной калейдоскоп красочных и не очень картинок. Всё смешалось: гул моторов, тряска на взлёте, «мороженный пингвин», жесткая посадка, встреча с местным начальством в полушубках, обязательный обед с непременным митингом.
Наш герой шустро наблатыкался и уже не сомневаясь толкал речь не хуже самого приснопамятного комиссара Кишиненко. Слова вылетали сами собой, приправленные пафосом и иронией, собравшийся около авиационный народ — хлопал, кричал «бл**…», то есть «ура» и, похоже, был искренне доволен.
После очередного такого митинга Лёха, услышал как за тонкой перегородкой очередной начальник станции ГВФ орет в телефонную трубку:
— Фу! Фу! Нихрена не слышно! Иркутск! Алло! К вам летит именной борт Шесть Девять, Восемь, Восемь! Повторяю — борт «туда-сюда» и «две жопы»! Диктую номер борта по буквам: Пётр, Иван, Семён, Яков! С каким-то московским хреном на борту. ДА! Фу! Фу! Когда вы только, бл**ть, связь наладите! Митинг замутите для него! Да не благодари, свои сибиряки, сочтемся!
И стоящие рядом мужики одобрительно кивали, мол, всё верно сказано и код, и даже позывной во время сообщили товарищам.
Потом снова взлёт, снова вибрация моторов, снова «мороженный пингвин» и снова нифига не видно в замерзшее остекление.
Омск, Новосибирск, Красноярск, Иркутск… Названия аэродромов менялись, но всё остальное словно заело на заезженной пластинке патефона. Лёха начал чувствовать себя героем фильма «День сурка» по-советски — только вместо будильника его встречали митинги и обеды. Единственным разнообразием было то, что у встречающих менялись полушубки: белые, чёрные, а где-то явно сшитые из трёх совершенно разных собак.
Температура тоже исправно падала, и по прилёту «пингвины» становились всё более и более морожеными.
Следующие ночёвки прошли в Новосибирске и Иркутске. Гостиницы для авиаторов напоминали деревянные сараи с рядами кроватей, но после многочасового гудения моторов и промороженного воздуха Лёха спал в них так, будто его уложили на пуховую перину.
После короткого перелёта из Иркутска в Читу — какой это был по счёту день пути, Лёха уже затруднялся сказать — экипажу устроили день, точнее полдня отдыха. Самолёт закатили в ангар, и его облепили механики, готовя к самому длинному отрезку маршрута.
Штурман вместе с командиром устроили настоящее арифметическое заседание. Разложив карту, они достали карандаши, линейку и принялись высчитывать маршрут.
До Благовещенска выходило чуть меньше тысячи трёхсот километров, или около четырёх часов полёта, что было близко к предельной дальности. Но лыжи, ветер, загрузка…
На карте маршрут выглядел как огромная подкова над Амуром, огибающая китайскую территорию.
Штурман, подведя итоги, выразился коротко и с философским подтекстом:
— Короткую промежуточную посадку планируем в Сковородино, на дозаправку. Запасные — Могоча да… Магдачи, или как их там… Магдагачи. Местные шаманы от метеорологии обещают высокую облачность…
Декабрь 1937 года. Взлетная полоса Могочи…
Через полтора часа полёта Лёха насторожился, машину стало ощутимо раскачивать и затем пошло лёгкое снижение. Он подался вперёд, вглядываясь в мутное остекление, хотя от этого толку было немного — о происходящем с самолетом он мог только догадывался по ощущениям.
Что-то рановато снижаемся, мелькнуло в голове. До «Сковородкино», Лёха привычно переделывал казавшиеся ему смешными названия, ещё час пути минимум. Что за хренотень!
И тут в переговорной трубе захрипело и голос командира прозвучал глухо, искажённо, будто из далёкого подвала:
— Идём… на запасной… в Могочи…
Слова отдавались металлом и хрипом. Лёха разом потерял всю сонливость, пытаясь понять состояние самолета, уж не отказом каким вызвана преждевременная посадка. Но нет, по ощущениям самолёт снижался нормально, под брюхом клубились облака, а верхушки елей стали явственно приближаться.
Труба откликнулась голосом штурмана:
— Командир! До Могочи двадцать километров осталось! Влево три. — голос звучал бодро, но даже через металл трубки чувствовалась тревога.
Могоча встретила их неожиданной, чужой тишиной.
Лёха, приникнув к крохотному кусочку стекла, отвоеванному у инея в своей ледяной щели, увидел внизу узкую ниточку железной дороги, петляющую между заснеженных соток, занесённую снегом реку и мелькнувшие редкие домики. Крошечные чёрные квадраты изб и тонкие струйки дыма из печных труб выглядели так, будто их кто-то нарисовал на снегу углём.
Посадка вышла довольно жёсткой. Машину дважды подбросило на неровностях, лыжи скрипнули, одна из стоек ударилась о наледь так, что Лёха рефлекторно зажмурился. Но СБ выдержал и, сбавив ход, прокатился до самого конца полосы, где и застыл, словно выдохшийся зверь.
Лёха судорожно принялся открывать фонарь кабины: застывший металл неохотно поддавался толчкам и ударам молодого лётчика.
Штурман с Лёхой выбрались из своих тесных «нор» — штурман из носовой будки, Лёха из хвостовой — почти одновременно. Ветер сразу ударил морозом в лицо. Они переглянулись и молча рванули к кабине командира.
Вдвоём они навалились на застывший механизм, дёрнули, задыхаясь в неудобной позиции, потом снова приложили усилия на раз-два-три — и, наконец, сдвинули фонарь.
От стоявшего вдалеке домика к ним первой спешила пара мужиков. Глаза у бегущих людей были квадратные — московский рейс сел прямо к ним во двор!
Из-за сарая показался чёрный выхлоп, донёсся раскатистый треск — трактор завёлся и, чихая, рванул по накатанной дороге к самолёту.
Командир сидел бледный, почти серый, сжавшись на сиденье, стиснув сквозь тяжёлый комбинезон правый бок обеими руками. Губы пересохли, дыхание было прерывистым.
— Живот… справа… режет… — выдохнул он едва слышно.
Декабрь 1937 года. Взлетная полоса Могочи…
Железнодорожная больница оказалась на деле скорее большой амбулаторией со стационаром. Врач отсутствовал — фельдшер, растерянный и бледный, сбивчиво объяснил, что доктора вызвали ещё два дня назад в Читу. Сам он ни разу в жизни не оперировал аппендицит и, глядя на командира, корчившегося от боли, только беспомощно заламывал руки.
— Надо везти в лагерную, — выдохнул он. — У них там хирург есть. Светило из Питера… Ну то есть враг народа конечно, но оперирует он всю жизнь…
— Не довезём, — мрачно ответил штурман, видя, как лицо командира стало совсем серым.
Фельдшер обречённо вздохнул и закрутил телефонную ручку.
— Станция?.. Дайте лагерь…
Дальше последовали длинные и сбивчивые объяснения — что спецборт экстренно сел у них, что командир с острым животом, что доктора в посёлке нет, вызван в центр, а с апендицитом до лагеря лётчика не довезти. Судя по потерянному, испуганному голосу фельдшера и длинным паузам, в ответ ничего хорошего ему на том конце провода не сказали.
Лёха, взял трубку у потерянного медработника и впервые заговорил официальным, звенящим сталью голосом:
— Герой Советского Союза, капитан Хренов. Политуправление РККА. С кем говорю? Дежурный? Представьтесь ещё раз, я записываю. Дайте немедленно начальника лагеря… Думаете, меня просто так поставили сопровождать этот борт? Спецрейс, на контроле Политуправления. Соедините… Жду.