Алексей Хренов – Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки (страница 44)
И тут к нему подбежал совершенно запыхавшийся машкин рикша Ван — потный, взлохмаченный, с глазами, в которых стояла такая тревога, что у Лёхи внутри всё оборвалось.
Самый конец марта 1938 года. Набережная Ханькоу.
Лёха вынул свой верный «Браунинг» — тот самый, с дарственной табличкой от Ворошилова — и проверил обойму. Кузьмич засуетился, шаровары зашуршали, и на свет появился потёртый «Наган».
— Вот! — гордо объявил он, будто их только что наградили. — Выдали!
— Ну, теперь держись, капитализм, — усмехнулся Лёха. — Кузьмич, ты у нас ещё тот Ворошиловский стрелок, так что защищай тыл. Целься от меня в другую сторону — чтобы я не мешал твоему геройству.
Китайцы показали, что мир действительно одна большая семья. Особенно если эта «семья» — маленькая и китайская, буквально из двадцати–тридцати тысяч душ, не больше.
— Кто видел Машу? — рявкнул Лёха, но вопрос перевели как-то слишком буквально, и народ у ворот только попрятался.
Рикша Ван, с неразлучной тележкой, подскочил к воротам Машиной конторы, пообщался с какими-то местными китайцами и выпалил рассказ — краткий, горячий, сбивчивый. Обычно он ждёт Машу у ворот, но сегодня попался богатый клиент — «готовый много платить», Ван закатил глаза. Поехал в другую часть города, там его попросили подождать, а на обратном пути — бац! — улицу завалили ящиками. А Машу забрал кто-то «не из наших, не из местных». Вану рассказали, как тот выскочил и прямо к Маше — наши хотели его отогнать, мол, это наша площадь, — но он резво убежал. Вместе с Машей.
Ван, естественно, знал почти всё: «там всего два переулка» — и добавил так, будто открывал великую военную тайну: — Идём!
И они побежали. Двадцать минут — с хрипами и по китайским потёмкам. Сначала сдохла дыхалка у Кузьмича, и его аккуратно посадили в тележку — дескать, хорошо кушающему герою не к лицу падать первым. Потом сдохла у Лёхи — ну что вы хотите, сидячая жизнь и курение в неположенных местах берут своё. Самое смешное, что Ван катил тележку с Кузьмичем, подгонял их и ни разу не запыхался — уличный спорт, похоже, у него был в крови.
Потом их перехватили. Мальчишка, материализовавшийся из подворотни, горячо зашептал: «Они там! Во втором доме! Один у двери!» И правда — выглянув из-за угла, троица увидела, как у входа маячил силуэт. Лёха достал свой «Браунинг».
— Нет, — печально покачал головой Ван и выдал ему хорошо отполированную палку.
Ван, неторопливо перебирая босыми ступнями, застучал колёсами тележки по утоптанному переулку, приближаясь к охраннику. Лёха пригнулся и двинулся следом, прячась за тележкой.
Кузьмич с револьвером остался за поворотом — в качестве огневой поддержки.
Проехав несколько метров, Ван аккуратно наехал тележкой на ногу охраннику, будто это была привычная детская шалость. Тот заорал, и в тот же миг Ван рассыпался в поклонах и извинениях.
В ту же секунду Лёха огрел со всей дури отвернувшегося охранника по башке. Тот, не выдержав такого проявления уважения, рухнул, произведя негромкое «хрюк» в полумраке.
— Японец! — тут же определил Ван, без тени романтики.
Дверь была лишь прикрыта. Лёха вошёл — и, как ни старался, но скрип и грохот бегемота в посудной лавке разнёсся по всему дому, словно объявление о вторжении инопланетян. Где-то раздался невнятный окрик — и навстречу показался ещё один азиат, худощавый и быстрый. Лёха махнул палкой, тот ловко уклонился и попытался ногой попасть ему в голову. Промах! Но в левую руку Лёхе прилетело прилично — удар был такой, что глаза нашего героя на мгновение сверкнули электричеством.
Стеснительно хлопнул «Браунинг». Азиат, выпучив глаза и, кажется, искренне удивившись встрече с каратистом куда более высокого дана, завалился вперёд — мягко, как чёрная тень.
Лёха рванул вперёд и ввалился в маленькую комнатку — там, как в плохом представлении, уже стоял второй азиат с ножом у горла Маши, медленно отступая в проход вглубь дома. Его глаза блестели, и в них билась какая-то фанатичная решимость.
— Бросай пистолет! — истерично проорал он. — Убью суку!
Лёха на секунду замешкался. Глянул на Машку, на её лицо — белое, с огромными глазами, в которых плескался страх, сжатый в ниточку рот.
Тут сзади что-то загремело, затрещало и произнесло волшебное слово «бл***ть».
Резко грохнул выстрел. Японец взвизгнул, Маша закатила глаза и начала сползла на пол. Кузьмич, снося Лёху, как раненый в жопу носорог, помчался за исчезающим в темноте коридора японцем. В темноте снова оглушительно бабахнуло несколько раз.
Маша передумала падать на пол и рухнула в подставленные объятия Лёхи. На её губах дрогнула слабая улыбка и глаза закатились.
Через минуту появился измазанный чем-то подозрительным Кузьмич:
— Ушёл гад! Я чуть глаз себе не выколол о гвоздик, подскользнувшись на банановой кожуре! Зато этот хмырь промазал. У него, оказывается, тоже пистолет был.
Лёха перевёл дух и нервно засмеялся:
— Что ж, дружище, интрига осталась.
Кузьмич чиркнул спичкой и, разглядывая далекий горизонт, ехидно произнёс:
— Маша цела. Что ж ещё нужно, чтобы счастливо встретить старость?
Они вышли на крыльцо и оказались окружены водоворотом людей.
Ван, замахав руками, заговорил по-своему — быстро, с надрывом, с тем жаром, с каким объясняются только люди, у которых подгорает сверху и снизу.
Через минуту толпа уже знала всё.
— Шпионы! Японцы! Украли белую госпожу!
Толпа гудела и шумела, как разогретый самовар, пыхтя во все стороны разом.
Лёха шёл за коляской Вана с полудохлой Машей внутри, держа пистолет наготове, и думал: сколько там этих японцев? Пятьдесят? Сто? Двести тысяч?
Да если весь Китай действительно вот так поднимется, если китайцам раздать хотя бы рогатки с гайками, они их просто затопчут! Правда, где найти сто миллионов гаек — наш герой так и не придумал.
Самый конец марта 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев».
Через неделю, когда противный северный ветер, наконец, сменился на тёплый юго-западный, советский самолёт с гордой надписью «Аэрофлот», уже два дня прячущийся под камышовыми циновками от японских агрессоров, неторопливо вырулил на взлётную полосу аэродрома Нинбо.
— Экипаж прощается с вами и желает приятного полёта на борту нашего бензовоза! — весело объявил Лёха, подтягивая ремень. Сегодня он сидел на небольшом стуле прямо за спиной пилота. Караулов высказал всё, что он думает про армию, флот, войну, японцев, китайцев и двинул рычаги управления двигателей.
Самолёт действительно напоминал бензовоз — в своём нутре он вёз в основном бензин, немного масла, приличное количество пачек китайских желтоватых печатных изданий и одну небольшую деревянную «бомбу», раскрашенную в весёленькие цвета японского флага.
Тут стоит уточнить, что настоящих бомб нашему попаданцу не дали. По старой привычке, решив усилить воспитательный эффект парочкой взрывоопасных аргументов, Лёха нарвался на коллективный ужас — вокруг замахали руками, забегали, и всё закончилось ссылкой на волю самого великого вождя. Никак нельзя! Миссия политическая, строго агитационная, без оружия и прочих взрывоопасных излишеств.
— Даже насрать им на голову и не думай, — поддержал вождя Кузьмич.
Но мы, как говорится, тоже не лыком шиты. Лёха, за два дня вынужденного безделья в Нинбо, организовал «агитационный материал» — всё строго с формулировкой из телеграммы. Деревянную болванку старательно обклеили китайскими газетами, разрисовали тушью в национальном духе и дописали послания. Самое из приличных, если перевести китайские иероглифы на русский, звучало примерно так:
Надо сказать, что он с таким искренним и почти детским удовольствием воспользовался теорией Кузьмича о том, что «каждая женская истерика — это всего лишь вовремя не начавшаяся мужская командировка».
И теперь вот — улетал в командировку. Ха! Обхохочитесь! На Родину!
Самый конец марта 1938 года. Апартаменты одного советского добровольца, пригороды Ханькоу .
Дома Машу наконец-то накрыла истерика. Она держалась весь путь, пока её трясло в рикше, пока Кузьмич рассуждал о пользе банановой кожуры в ближнем бою, пока Ван нёс бессмысленную чушь про духов, охраняющих его белую госпожу. Но как только дверь за ними захлопнулась, ниточка оборвалась.
Маша осела на стул, прижала ладони к лицу и зарыдала. Сначала тихо, потом всё громче — так, будто из неё вырывали комья страха и накопленной усталости. Лёха стоял рядом, не зная, что делать. Потом сел рядом и осторожно притянул её к себе.
Она рыдала, уткнувшись ему в плечо, пока сквозь всхлипы не прорвалось первое связное слово.
— Они… — выдохнула она, — они сказали, что всё знают. Про лётчиков… про вас… про Харбин… про маму… Ы-ы-ы-ы-ы!
Минут через двадцать слёз и соплей Лёха наконец вытер машиным рукавом Машино лицо и, криво усмехнувшись, произнёс:
— Ну надо же, угораздило… живу, значит, с белогвардейским и японским шпионом в одном лице. И в прочих частях тела. Симпатичным, конечно, шпионом!
Маша всхлипнула, но в уголках губ дрогнула тень улыбки.
Лёха вздохнул, потер лоб и добавил уже мягче:
— Шпион! А что ты тут сидишь! Будем воспитательный момент проводить! Ну-ка разворачивайся к стене передом, ко мне задом! Ща, гномы откачают Белоснежку!