Алексей Хренов – Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки (страница 19)

Надя взвизгнула и, словно кошка, повисла у Лёхи на шее. Он едва удержался на ногах, а его собутыльники, переглянувшись, синхронно вспомнили про какие-то невероятно срочные дела и буквально испарились из комнаты. Правда, вместе с ними со стола в ту же секунду исчезла половина закуски, несколько стаканов и одна из мензурок со спиртом.

— Хренов! — оторвавшись от поцелуя, выдохнула она. — Ну что ты смотришь на меня, будто Волк на всех трёх поросят! Поставь меня на пол!

Он осторожно опустил её, но Надя уже успела ухватить кусок хлеба и запихнуть его почти целиком в рот.

— И наливай! — пробормотала она, жуя так энергично, что казалось, ещё миг — и хруст будет слышен в коридоре. — Я есть хочу!

И они пропали из окружающей жизни на неопределённое количество времени.

Январь 1938 года. Гостиница при НИИ ВВС, Чкаловское, пригород Москвы.

Он был капитаном и Героем в свои двадцать четыре, летал на всём, что имело крылья и мотор, с ветром в голове и странным, не похожим на других взглядом на происходящее.

Она была рыжая и худенькая. Единственная дочь профессора, учившаяся вечерами на филологическом факультете МГУ и днём работавшая в редакции «Комсомольской правды». У неё были веснушки, ясный и прямой взгляд, ноги, как у танцовщицы, и грудь, словно два упругих грейпфрута, — именно это сочетание поразило и пленило Лёху в первый же раз. Их первое «свидание» нельзя было таким назвать — скорее падением. В пропасть, где они слились в экстазе без лишних вопросов и прелюдий.

Что она вообще в нём нашла? Ну, выглядел он неплохо, обладал каким-то неотрывным вниманием, которое её забавляло, и, главное, он был совершенно не похож на этих студентов, военных, журналистов и просто мужчин, что вились у неё вокруг.

Лёха что-то ДЕЛАЛ. Иногда она даже чувствовала на нём запах моторного масла и бензина, когда он приходил прямо с аэродрома. Но больше всего её привлекала его острая потребность в ней. Перед ней был человек насколько открытый и жизнерадостный внешне, настолько же одинокий где-то глубоко внутри.

Надя дарила ему свою любовь, как ей казалось, ради его спасения.

Они были как гайка и болт — вместе идеально, поодиночке бесполезно. Им не нужно было много слов. Хотя иногда на Надю нападала болтливость, и тогда Лёха слушал вполуха, только изредка сосредоточиваясь и прося: ну-ка повтори ещё раз вот отсюда. Под утро, когда они снова закончили кувыркаться в постели, она села на пятки и спросила тихо и насмешливо:

— Предположительно, ты влюблён?

Лёха сел, обнял колени и задумчиво сказал:

— Предположительно… А ты?

Они посмотрели друг на друга. Её взгляд заскользил по его лицу и увидел, как мысли рябят его лоб, будто ветер воду, и Надя расхохоталась.

— Потом скажу, — отшутилась она.

Но так и не сказала.

Январь 1938 года. Аэродром Чкаловское, пригород Москвы.

Казалось бы, судьба сама вручала ей уникальный шанс. Симпатичный, весёлый, уже известный, с героической профессией и редким сочетанием ловкости с трезвым взглядом на жизнь. И главное — похоже, он действительно её любит. Просто идеальная партия, от которой, наверное, миллионы советских женщин выпрыгнули бы из трусов в ту же секунду, лишь бы ухватить такое счастье.

Она ехала к нему во Владивосток, и сердце разрывалось от волнений. И чем ближе становилась цель, тем сильнее терзала её мысль, и зачем она тогда отказала?

В душе зрело решение — сказать, что останется с ним навсегда, хоть в этом его Владивостоке, хоть у чёрта лысого!

Она готовилась к этой фразе, репетировала её в голове, представляла, как он посмотрит, как обнимет. Но встреча через стекло вагона выбила её из колеи. Это было в Новосибирске… или Иркутске? Сквозь морозное стекло вдруг всплыло его лицо — Хренов, в тельняшке и растянутых штанах, с недельной щетиной и следами явных возлияний.

Он что-то кричал, что-то показывал, и через секунду растворился, снова исчез, словно мираж.

Она за один день управилась со всеми своими командировочными делами и к шоку встречающих неожиданно для всех прыгнула обратно в поезд на Москву.

Он даже позвал ее в ЗАГС… Почему же она сказала ему «нет»? Она и сама не могла бы ответить на этот вопрос.

А эти полтора дня⁈

Может быть, она начала привыкать. Эти редкие встречи, когда мир рушится и сливается в одно дыхание, а потом — долгие дни, недели, месяцы ожидания. Нельзя всё время жить на таком надрыве. Как жить с таким человеком, если он всегда где-то там, по ту сторону окна?

Ветер сдувал рыжие пряди с лица, гул винтов бил в грудь, а мороз щипал щёки так, что слёзы тут же превращались в ледяные крупинки. Надя стояла прямо перед строем самолётов, будто вызов бросала самому небу. Лёха, уже в комбинезоне и с застёгнутым на горле шлемофоном, улыбнулся и шагнул к ней, пытаясь обнять.

Она подняла голову, и голос её прозвучал сквозь рев моторов так ясно, будто сами машины замерли, слушая.

— Лёшенька… я тебя очень люблю, — кричала она, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — Но твои командировки, твои вечные войны и это твоё отсутствие… мои вечные нервы. Я больше так не могу. Ты очень хороший, даже замечательный. Но я не смогу жить в ожидании и страхе каждый раз, когда ты улетаешь.

Она подтянулась, чмокнула его в щеку и вдруг резко выдохнула, словно перерезала внутри себя последнюю нить.

— Прощай, Лёшенька.

И, не дожидаясь ответа, развернулась и побежала прочь, оставив его стоять между войной и любовью, с лицом, на котором не помещались ни слова, ни чувства.

— Какая я всё-таки дура! Я же его люблю! — выло маленькое рыжее существо, размазывая сопли и слёзы по лицу, хватая морозный воздух рваными глотками и не понимая, зачем она сказала всё это. Сердце ломилось наружу, ноги дрожали, а в голове звенела одна-единственная мысль — остановись, вернись, прижмись к нему и скажи правду!

Она развернулась и что было сил рванулась обратно.

Выбежав из-за угла ангара, она увидела, как сверкающий на солнце самолёт, взметнув снежную пыль, оторвался от полосы и начал исчезать в голубом небе…

Глава 11

Говночист, заклинатель говна, нужен людям во все времена )))

Январь 1938 года. Чкаловское — Оренбург — Караганда — Урумчи.

Перелёт из Алма-Аты в Урумчи оказался совсем не тем лёгким перегоном, каким он казался на карте. Лёха сидел в кабине, вцепившись в штурвал и сквозь стекло фонаря смотрел на бесконечный поток гор, вытянувшихся под крыльями.

Сначала всё было красиво и страшно — заснеженные пики Тянь-Шаня, переливавшиеся на солнце холодным блеском, словно тысячи застывших кристаллов, и глубокие тени в ущельях, настолько тёмные, что казались провалами в иной мир.

Моторы рычали ровно, трёхлопастные винты резали разреженный воздух, и Лёха ощущал, как самолёт буквально карабкается вверх над гребнями. Воздух становился жёстче, холоднее, и несмотря на дохлый подогрев кабины, от металлических деталей шло буквально ледяное дыхание. Штурман, Александр Хватов, в передней кабине что-то чертил в планшете, время от времени наклоняясь к остеклению в носовой части.

Лёха снова глянул вниз и направо, на белые гребни, что тянулись до самого горизонта.

— Пять градусов вправо, — прозвучало в наушниках.

Лёха почти машинально начал подруливать, руки уверенно сжали штурвал, и вдруг его кольнуло — там же горы! Ещё немного вправо, и они полезут прямо в склоны.

— Штурман, Хватов! Ты там с ума не сошёл? Куда вправо то! — как можно спокойнее поинтересовался наш герой.

— А я вообще молчал. Это не я. — удивлённо отозвался слегка хрипящий голос Хватова в шлемофонах.

— А кто тогда говорил? — Лёха удивлённо замер, вцепившись в штурвал, и с недоумением уставился в приборы. — Барабашка на борту завёлся?

— Ну это я сказал, командир, — донёсся спокойный голос стрелка из хвоста.

Лёха ошарашенно снова глянул сквозь фонарь кабины, на каменные стены гор, что старательно подбирались всё ближе.

— Валентин, — он сделал паузу, чтобы не высказать всё, что думает, — Андреевич. А зачем вам вправо надо?

— Да солнце в глаза било, — спокойно пояснил стрелок-радист с расширенным техническим образованием. — А так было бы в самый раз.

В кабине бомбардировщика повисла короткая тишина. Лёха тяжело выдохнул, едва не ругаясь.

— Валентин. Бл**ть, Андреевич. Вы в следующий раз, — сказал он, давя смех и злость одновременно, — будьте любезны посмотреть сначала сквозь свой стеклянный шарик, где горы и где солнце.

— А то так можно и лишишься авиабилета «Москва — жопа мира — Урумчи», без комфорта, с пересадкой через Тянь-Шань, — высказался наш попаданец, забыв отщелкнуть тумблер СПУ.

Местный ал-инклюзив. В наборе холод в кабине, как в морозильнике, шум моторов, пробивающий уши, и турбулентность в подарок, чтоб не скучали.

Он усмехнулся самому себе. Ещё бы чай в термосе с печенькой — и совсем курорт.

Воздушные потоки легко дёрнули машину, и Лёха снова отработал штурвалом.

Ага, курорт… Только тут, если что, внизу не пляж, а камни, на которые тебя размажет, как масло по бутерброду.

Под крылом проплывали озёра, закованные в ледяные панцири, а за ними снова тянулись перевалы.

Сначала они шли вдоль белых гребней Тянь-Шаня. Потом пики начали редеть, снеговые вершины остались позади и сбоку, а впереди раскаталась бескрайняя Джунгарская равнина. Воздух словно стал мягче, потоки ровнее, мотор зазвучал спокойнее. На горизонте, в пыльной дымке, лежал Урумчи — город у подножия гор, словно застрявший между каменными зубьями и степным простором.