Алексей Хренов – Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки (страница 15)
Лёха сжал его в руке и подумал, что комедии зря крутят на экране — куда там. Вот она, сцена, живая, с двадцатью четырьмя бомбардировщиками в роли статистов, застывших на поле без капли горючего до следующего месяца.
Вернувшись в часть, Лёха Хренов, не теряя времени, попросил под своё командование взвод вооружённых краснофлотцев, как он выразился — для «помощи в погрузке и охраны бензина от хулиганов» — и снова отбыл на тот же склад. На этот раз он действовал проще. Наш герой взял бумагу и, не сомневаясь, жирно приписал в конце номера формы «086» нужное «БИС» и протянул документ начальнику. Тот, нахмурившись, прочитал, потом удивлённо поднял глаза:
— Это же не БИС!
Наш герой не стал спорить. Он просто ласково обнял начсклада за ворот и со всего размаха познакомил его лоб с поверхностью его же стола. Бумаги подпрыгнули, чернильница качнулась.
— А вы приглядитесь как следует, товарищ!
— Что вы себе… — Бум! Хозяйственный череп снова соединился с деревянной поверхностью, — Э… ну а где БИС⁈ — пробормотал ошеломлённый начальник, пытаясь подняться.
Голова его в третий с грохотом слилась в экстазе со столешницей, и, о чудо! Мозговая деятельность совместно со зрением, тут же начали стремительно улучшаться!
— БИС! Конечно БИС! Вот же ясно написано, что БИС!
Январь 1938 года. Вокзал города Новосибирск.
Транссибирский экспресс пыхтел густым дымом и медленно вползал на вокзал Новосибирска. За неделю дороги наш герой успел вдоволь наслушаться мужиков в вагоне, а чем ещё заняться в поезде? Употребление технического спирта, вечные разговоры о бабах, споры о футболе и прочие дорожные радости.
А ещё, конечно, разговоры о небе, самолётах и полётах — они спорили, обсуждали и рассказывали до хрипоты, под звон стаканов и стук колёс.
Когда состав наконец остановился, Лёха вырвался на свободу, культурно пообедал в вокзальном ресторане и, вернувшись за пару минут до отправления, вдруг увидел, что напротив затормозил встречный поезд. Окно в окно оказалось купе — и в нём, словно во сне, появилась она — Наденька.
Она смеялась, что-то рассказывая военному в форме, а потом, бросив взгляд в окно, резко побледнела. Руки метнулись ко рту, глаза распахнулись. Он встал, прижавшись к стеклу, и закричал, зная, что она его не услышит:
— Надя! Надя! Это я! Лёша!
Она отчаянно кивала, губы беззвучно складывались:
И тут, словно вырвавшись откуда-то из будущего, из глубины памяти о жизни, которой ещё не было, у Лёхи сам собой сложился жест: он соединил ладони, сложив из двух рук сердце. Надя замерла, потом её лицо озарила внезапная улыбка сквозь слёзы, и она, не раздумывая, повторила ему то же самое — неловко, но ясно.
Он бил ладонью в окно, будто мог пробить расстояние:
— Я еду в Москву!
Она прижимала руки к груди, что-то быстро шептала, губы дрожали. Он прочёл её слова как
Поезд дёрнулся, колёса скрипнули, вагоны начали разъезжаться. Они оба тянулись к стеклу, как утопающие друг к другу, и в последнюю секунду он ещё раз показал сердце руками, а она ответила тем же — и тут же исчезла, растворившись в дыму и грохоте рельс.
— От это я знатно пообедал! Не иначе Надька ко мне во Владивосток рванула! — наш герой застыл на диване с идиотской улыбкой.
Январь 1938 года. Штаб флота, бухта Залотой Рог, город Владивосток.
А некоторое время до этого Лёха, по сложившейся традиции, стоял по стойке «смирно» в кабинете Кузнецова. Его только что «выдрали» по полной программе — объявили выговор в присутствии особиста и комиссара. Надо сказать, перенёс он это стоически и с каменным лицом.
— Ты что, Хренов, самый умный⁈ — орал уязвлённый начтыла, чуть не брызгая слюной.
— Кто я? — Лёха включил дурака и отвечал исключительно по уставу, чётко и громко, словно на плацу.
— Ну не я же! — в запале выкладывала аргументы сторона, почуявшая себя пострадавшей. — А если каждый будет рукоприкладством заниматься⁈ Где на вас всех материальных ценностей напастись!
— Ничего не сделал, — невозмутимо отвечал Лёха, — только форму помогал рассмотреть поближе, что бы лучше исполнить волю пославшего меня начальства! Какое-такое, товарищ комиссар, рукоприкладство?
— А своих вооружённых бандитов зачем натравил? Эти идиоты кладовщиков винтовками в жопы пихали, при этом ржали на весь склад: «Шевелитесь, каменные задницы!» Теперь они там до сих пор заикаются, половина в сортир бегает, а вторая половина наотрез отказывается на отгрузку к морякам выходить!
— Какие бандиты, какие идиоты⁈ Товарищи командиры, прошу зафиксировать гнусный поклеп на доблестных краснофлотцев! Они помогали в погрузке ГСМ, а винтовки выпускать из рук устав не позволяет! Или вы хотели отправить дефицитный бензин через тайгу на радость грабителям без охраны?
Кузнецов сидел в кресле, отводил взгляд и с трудом сдерживал улыбку. Жаворонков, пользуясь моментом, аккуратно сместил акценты, так что служба тыла тоже получила знатный пистон.
В итоге дело спустили на тормозах, ведь ситуация действительно была скользкая с обоих сторон, а Герой есть Герой.
В награду за всё происшедшее Лёху и его команду «помогателей», как он сам их называл, отправили в Москву, в НИИ ВВС, где формировался отряд китайских добровольцев. В армии всегда так: сначала срочно отправить бойца через всю страну, а через месяц еще более срочно вернуть его обратно.
Лёха только философски пожал плечами.
Январь 1938 года. Квартира профессора Ржевского, город Москва.
— И снова здравствуйте! Вижу, Москва вас встретила, — ехидно произнес стоящий в дверях профессор, разглядывая Лёху таким взглядом, будто перед ним стоял не кавалер его дочери, а экспонат музея Дарвина. — Ну что ж, здравствуйте, герой-любовник. А дочь-то моя, между прочим, умчалась к вам во Владивосток!
— Как во Владивосток?.. — Лёха растерянно смотрел на потенциального тестя.
— Вот именно, — профессор развёл руками. — Вы тут, а она — там. Скажите, пожалуйста, это такая новая форма свиданий просвещенной пролетарской молодёжи? Где же тогда дочь, если кавалер уже на пороге?
— А телеграмму вы получили? — Лёха замялся, и не понятно почему покраснел.
— Ну что ж, молодой человек, — профессор с лёгкой усмешкой поправил очки. — Проходите, устраивайтесь! Чувствуйте себя как дома.
Глядя на профессора, Лёха вдруг развеселился, уголки губ сами полезли вверх.
— Я бы с удовольствием воспользовался вашим душем, — сказал он, — но с утра мне надо быть в НИИ ВВС в Чкаловском. Я оставлю записку Надежде, передайте ей, пожалуйста.
Профессор приподнял бровь, чуть заметно усмехнулся и кивнул, явно забавляясь ситуацией:
— Вот отмоешься, пропустим по рюмочке, пока главный инспектор трезвости укатил во Владивосток, и поедешь на свой край географии подвиги совершать!
Январь 1938 года. Аэродром Чкаловское, пригороды Москвы.
В Чкаловском оказалось нужно ждать две недели, пока соберётся основная группа и состоится приём у самого товарища Ворошилова. Лёха, по своей неугомонной натуре, долго сидеть без дела не умел. Сначала он познакомился с лётчиками НИИ, потом под предлогом «передачи боевого опыта» оформил себе допуск, а дальше полез смотреть новые самолёты, которыми щедро было заставлено лётное поле.
Как-то раз, несясь по коридору с такой скоростью, будто его гнали на взлёт, он налетел на комбрига. Чуть не сшиб его, сам едва не полетел кувырком. Перед ним стоял невысокий, коренастый, широкоплечий человек с живыми глазами. Энергичное, будто вырубленное из дерева, лицо, с короткой шеей и крупным носом. Он удержал Лёху за локоть крепкой рукой, и в усмешке сквозила добродушная строгость — сразу чувствовалось, что перед тобой человек, привыкший командовать.
— Никакого уважения от флота к авиационному начальству! — засмеялся комбриг, глядя на ошарашенного Лёху. — Ещё немного, и твой таран был бы успешным, падали бы мы с тобой, как сбитый бомбардировщик!
— А вы… Чкалов! Валерий Павлович! Я вас в газете читал, — выпалил шокированный Лёха первое, что появилось в голове.
Валерий Павлович слегка скривился — всё-таки всенародная любовь имела и оборотную сторону, превращая живого человека в газетный портрет.
— Чкалов, — утвердительно произнёс комбриг. — Смотрю, орденов у тебя богато. Лётчик? Испания? Пошли, пообщаемся!
Глава 9
Хвост за хвост
Январь 1938 года. Аэродром Чкаловское, пригород Москвы.
Общение с Чкаловым вылилось в долгий, почти двухчасовой разговор. За чаем аж два раза бегать пришлось. Они перескакивали с обсуждения советских машин на итальянцев и немцев, сравнивали достоинства и недостатки, спорили, где у кого сильные и слабые стороны. Лёха же, кивая и вставляя реплики, лихорадочно рыскал в памяти — когда же погибнет Чкалов? До войны… да, точно до войны, при испытании нового истребителя. Но какого? И как ему это сказать? «Валерий Павлович, не летайте на новых машинах? Или будьте аккуратнее при испытаниях?» — основному лётчику-испытателю СССР? Звучит потрясающе глупо.
Чтобы отогнать тяжёлые мысли, Лёха заговорил про И-16. Он рассуждал, что моторы будут расти в мощности, значит придётся удлинять фюзеляж, и незачем цепляться за идею разворота вокруг телеграфного столба. Чкалов фыркнул в ответ и горячо уверял, что не стоит уподобляться немцам и строить всё под пикирование. Между ними разгорелся спор, но добродушный, с усмешками и ехидными замечаниями.