Алексей Хренов – 700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция (страница 27)
Мы тоже подключили друзей, и этим мудакам с рудника отстрели… ну ты понимаешь, восстановили справедливость, в общем. Ну и закон тоже. Идиоты даже налоги занести кому надо не удосужились! И да, ты всё правильно сделал! Отдавать такие вещи просто так — плохая привычка, так что распорядись ими там, в Европах, с толком.
Заодно вопрос с их рудником мы закрыли окончательно. Контроль теперь у нас. Без стрельбы, конечно, не обошлось, но против честных бумаг никакие их варианты не пляшут, а уж против бумаг с револьверами — сам понимаешь! Обошлись всего-то парой свежих могил и одним неожиданно удачным аукционом.
Твои два процента в руднике мы оформили по всем правилам. Считай это семейной долей.
Лили тут спёрла карамультук прадеда и рвалась к тебе — помогать воевать и проверить, как ты там вообще, один ли. Мама Кольт её вовремя отловила и занялась воспитанием. Сидеть Лили не сможет ещё неделю, а может и две, но не волнуйся — ж***а у неё заживает, как у кошки. Так что воюй, её мы пока держим.
Ты молодец! Летаешь на самолётах, долбишь этих проклятых гуннов, и твоё фото у сбитого самолёта уже висит в мэрии Сиднея. Мэр отдал нам подряды на строительство, как родне героя. Присылай ещё фотографий, а то пора уже и новый театр отстроить.
Но в следующий раз, если тебе снова вручат чемодан с хренью и скажут не задавать вопросов, просто позвони мне сразу. Так будет выгоднее.
Да, и ещё. Мама Кольт просила передать, что сначала прибьёт тебя, а потом меня. Так что подробности, будь добр, оставляй при себе.'
Ноябрь 1939 года, Небо над Реймсом.
По условиям поединка лобовые атаки были запрещены, и за пятьсот метров до сближения Лёха энергично отдал ручку от себя. «Кертис» послушно клюнул вниз, мотор на секунду захлебнулся от отрицательной перегрузки. Роже повторил манёвр, и самолёты исчезли из поля зрения британцев, будто их просто стёрли резинкой. Не теряя времени, Лёха тут же энергично дал ручку вбок, помог педалями и увёл пару в резкий вираж.
Ведущий «Харрикейнов», решив, что и он не лыком шит, повторил манёвр и тоже резко дал ручку от себя. Карбюратор возмутился таким обращением, и мотор ответил нехорошим кашлем, явно обидевшись. Ведомые на долю секунды замешкались, чуть всплыли, и строй, до этого выглядевший образцово, заметно дрогнул. Пришлось спасать положение, и ведущий дал газ и заложил плавный общий разворот влево и вверх. Ведомые честно повторили манёвр, продолжая смотреть не в небо, а на хвост впереди идущего. Радиус виража у тройки вышел солидный.
Лёха вынырнул из виража ниже тройки и тут же принялся насиловать мотор, заходя им в хвост, пытаясь дотянуться до левого ведомого. Двести метров. Сто пятьдесят — «Харрикейн» начал набирать скорость, уходя вверх и влево. Лёха поймал его в прицел, прикинул упреждение и коротко бросил в эфир:
— Второй! Огонь по готовности! — и нажал на гашетку пулемёта.
В крыле «Кертиса» раздался сухой стрёкот кинокамеры — единственный звук, который в тот день кого-то официально «убивал».
— Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три, — отсчитал Лёха вслух и отпустил гашетку. Левый ведомый «Харрикейнов» красиво завис точно по центру прицела. По их прикидкам, плёнки должно было хватить на восемь—десять трёхсекундных залпов.
Британцы ушли вверх, пытаясь развернуться и набрать скорость. «Кертис» проигрывал в наборе высоты, но зато у земли преимущество в скорости и манёвренности было у Лёхи, и он, не упрямствуя, отвалил в сторону, оставив тройку разбираться с последствиями собственной аккуратности.
В это время на земле вице-маршал, не замечая, как лица лётчиков медленно кривятся сомнениями, вдохновенно размахивал тростью и вещал:
— Вот он! Строй! Полюбуйтесь, господа! Как мои уходят вверх! Чисто и красиво! Ваши хвалёные французы просто не вытягивают!
Окружающие его лётчики переглядывались, потому что в ту самую секунду, когда маршал закончил фразу, «Кертисы» висели ровно за хвостом левого ведомого тройки.
Но вице-маршал продолжал сиять, глядя строго вверх и ровно туда, где ему хотелось видеть победу.
Тройка наконец развернулась. Ведущий заложил широкий вираж, ведомые послушно повторили и стали пикировать на болтающиеся внизу в пологих виражах «Кертисы». Пикировали они тоже своеобразно, как-то слабовато набирая скорость всей толпой. Внимательно отследив нападающих, ушёл в крутой вираж, ломая им всю траекторию. Попытка тройки довернуть привела к тому, что ведомые, уходя от столкновения, сманеврировали, и строй англичан мгновенно распался. Началась свалка.
Лёха несколько раз ловил на виражах англичан в прицел и открывал огонь кино-пулемётом. Раз ему на хвост сел ведущий англичан, за которым, правда, уже болтался Роже. Чтобы его стряхнуть, Лёха скрутил какой-то безумный каскад фигур, вспомнив Испанию. Тут были и виражи, и петли, и какие-то размазанные по небу кадушки, и в какой-то момент он сел на хвост одному из ведомых противника. «Харрикейн» он отснял метров с тридцати. Тут Лёха уже увидел, что в хвост Роже зашёл один из «Харрикейнов» и пытается выйти на ракурс стрельбы.
— Ножницы! — проорал в рацию наш герой, и два толстеньких самолёта разошлись на секунды в стороны, чтобы тут же помчаться навстречу друг другу.
Преследователь на секунды появился в прицеле Лёхи, и он отснял его очередью.
С земли запустили ракету, и условные противники снова превратились в союзников и красиво прошли строем над аэродромом.
Правильно говорил один умный человек — не так уж важно, как проголосуют, куда важнее, как посчитают.
Английский начальник, расправив плечи и улыбаясь всем мордастым лицом, объявил итоги, словно зачитал приговор, не подлежащий обжалованию:
— Вы всё сами видели! Строй и дисциплина! Да, ваши заходили пару раз… ну пусть даже три. Но вы видели наш английский удар с пикирования? Вот это была атака! Настоящая мощь современной авиации! Нет, ваши сражались достойно, достойно!
— Я бы сказал, что наши ваших сбили раньше, — не выдержал и влез в монолог Марсель Юг.
За что немедленно получил такой взгляд, что стало ясно: ещё одно слово — и союзники внезапно вспомнят, что у них срочные дела на острове.
Французы, люди практичные, спорить вслух не стали. Ограничились вежливыми кивками и лицами, на которых было написано всё, кроме согласия.
А много позже, уже валяясь на койке в госпитале и слушая рассказы про этот бой, Лёха усмехнулся и подумал, что видел он в жизни многое, но правильно говорят — врёт, как очевидец!
Набрав две тысячи метров, пара «Кертисов» взяла курс на родной аэродром. Лёха был в целом доволен учебным боем. «Харрикейны» оказались противниками достойными, и если бы не их идиотское, почти церемониальное построение, бой вышел бы равным. Ни в пилотировании, ни в упорстве отказать англичанам было нельзя.
Октябрь 1939 года, Аэродром эскадрильи «Ла Файет» под Сюиппом и небо над ним.
Подходя к аэродрому, Лёха вдруг заметил странность. Над полосой прошли два двухмоторных самолёта и, не садясь, начали разворот.
— Потезы, что ли, на второй круг пошли? — машинально удивился он. — Это ж как надо промазать, чтобы с первого раза не сесть.
Самолёты сделали круг, снова зашли — и тут от них к земле потянулись длинные огненные нити.
Мысль ударила резко и холодно, как током.
— Сука… Немцы. «Мессеры». Сто десятые!
Ругательство вслух так и не вырвалось. Руки сработали раньше головы. Лёха толкнул ручку вперёд и дал газ — «Кертис» послушно клюнул носом и пошёл в пикирование туда, где учебный бой закончился без апелляций, а война, наоборот, началась по-настоящему.
Свалившись с высоты и зайдя немецкому ведомому прямо в хвост, Лёха внезапно и очень искренне выругался — на себя. Слишком хотелось победить. Слишком красиво. Слишком показательно.
— Где боекомплект, герой? Где, спрашивается?
Устроил воздушный парад. Шоу. Воздушный балет имени собственного идиотизма.
Немецкий стрелок, до того дремавший в своей стеклянной будке, летя задом вперёд с видом на сельскохозяйственные угодья, увидел валящийся на него самолёт, мгновенно проснулся и от ужаса разродился длинной, злой очередью.
Лёха потянул ручку на себя, надеясь зайти сверху, прижать немца своим самолётом и либо заставить его сесть, либо напугать до такой степени, чтобы тот сам воткнулся в несущуюся под крыльями близкую землю.
Очередь влетела в кабину истребителя и больно клюнула Лёху в ногу — коротко, сухо и без всяких дипломатических нот. Пилот дёрнулся, инстинктивно потянул ручку и зажал гашетки пулемётов. Самолёт просел — и в следующую секунду винт «Кертиса» пошёл рубить в дребезги стеклянный колпак «мессершмитта». В крыле стрекотала камера, снимая происходящее на остатки плёнки.
Машину затрясло. Перед капотом взвилось облако стеклянного крошева. Самолёт мотнуло так, что ручку почти вырвало из рук. Лёха инстинктивно потянул её на себя, сбрасывая обороты двигателя.
«Кертис» бился в припадке, трясся, заваливался на крыло. Перед глазами нашего героя поплыли розовые пятна, мир стал мягким и подозрительно неуверенным.
Плавно развернувшись, Лёха с трудом выпустил шасси, выровнял машину и выключил начавший скрежетать двигатель. Отодрав огромного козла, что его не взяли бы ни на один сельскохозяйственный конкурс, «Кертис» понёсся по траве поперёк аэродрома.