Алексей Хренов – 700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция (страница 14)

Средина июня 1939 года. Cecil Hotel, около центра Александрии.

Лёха застрял в Александрии ровно настолько, насколько занимала арифметика судьбы. Сорок шёлковых мешочков по четверти килограмма превращались в деньги неохотно, по два–три в день — наверное, можно было бы рискнуть и превратить в наличность больше и быстрее, но можно было и нарваться. Египетские ювелиры были людьми степенными: они не спешили, не удивлялись, только щурились на свет через монокль, взвешивали, проверяли, вздыхали и платили. Египетские фунты стали скапливаться с ужасающей быстротой. Лёха носился и менял их на английские фунты стерлингов, но всё равно пока проигрывал в этой борьбе.

В британском Barclays к нему отнеслись с уважением, каким обычно награждают клиентов, у которых в руках пакет с чем-то подозрительно тяжёлым, но явно интересным и выгодным. Лёха обменял египетские фантики, открыл счёт, получил добротную синюю книжицу — три сотни — на стерлинги. Остаток, тоже внушительный, остался в местной валюте и грел карман, словно горячий кирпич надежды.

— Приятно иметь деньги в стране, где тебя никто не ищет, — сказал он кассиру, который так и не понял комплимента, но вежливо кивнул.

Через две недели Лёха познакомился с местной еврейской мафией и быстро стал обладателем необходимой суммы, которая на секунду заставила бы его родного политрука умереть от зависти и тут же воскреснуть, чтобы выдать Лёхе ещё один выговор.

Лёха завис перед расписанием Империал Аэрвэйз. Маршрут словно издевался над ним: Афины — греческие фашисты, Бриндизи — итальянские фашисты, Рим — рассадник фашистов, хоть и с архитектурой. Лёха был не трусом, но австралийские паспорта, как он знал, фашисты любили брать в руки только для того, чтобы начать задавать подробные вопросы. А уж если кто его узнает… испанское турне тут же превращалось в прощальный вояж.

Прикинув шансы, он решил, что и так уже застрял в пути почти на девять месяцев, чёрт с самолётами, корабль — вот что нужно человеку, который ценит собственную целую и непробитую голову.

Французский пароход подходил идеально. Франция была ближайшей страной, где стояло советское посольство, а у посольства — надежда, что в него не станут стрелять на входе.

Лёха купил билет, прихватил саквояж, который теперь весил как младший брат сильно похудевшего бегемота, и направился на причал.

— Париж, мой дорогостоящий друг, — продекларировал он себе, — я иду к тебе!

Конец июня 1939 года. Лайнер Mariette Pasha, компании Messageries Maritimes, Александрия — Пирей — Марсель.

Можно было подождать ещё две недели и загрузиться на флагманский лайнер Messageries Maritimes в богатый первый класс или же, не выпендриваться и купить билет во второй класс более простого корабля — Мариетты Паши. После всех махинаций Лёхин капитал вырос аж до тысячи пятисот пятидесяти пяти фунтов. Сумма, конечно, не королевская, но таким богатым он себя не чувствовал очень давно, со времён Картахены.

На французский пароход он взошёл без особой торжественности, но с видом человека, который знает, что жизнь вот-вот начнёт налаживаться. Лёха купил себе крошечную каюту второго класса — зато одноместную и с настоящим иллюминатором. И это окно в мир сияло для него не хуже любого бриллианта.

Стюард во фраке, поглаживая усы, взял его билет.

— Deuxième classe, monsieur. Ваша каюта — C-12. У вас есть даже иллюминатор… правда небольшой.

— Небольшой — это даже хорошо, — улыбнулся Лёха и полез наверх по трапу.

Каюта оказалась настолько узкой, что руки раскинуть в стороны можно было только от двери к окну. Узкая койка, умывальник, шкафчик для одежды, небольшой столик. И — гордость судоходной компании — настоящий иллюминатор, диаметром примерно с добрую сковородку. Лёхе же больше всего в каюте понравился здоровенный железный засов на двери.

— Для второго класса роскошь, — сказал себе Лёха и аккуратно поставил саквояж на койку.

Он прислушался. Никто за дверью не топтался. Никто не наблюдал. Пара минут — и бывший дипломат, сейчас засунутый в брезентовый мешок, занял самое глубокое и, по мнению Лёхи, самое морально устойчивое место под койкой, пристёгнутым стальной цепью к её проушине.

— Жаль больше сигналок нет! — сказал он мешку, как живому. — Жмём во Францию, мой алюминиевый друг,

Лёха выглянул в иллюминатор. Матовое, ленивое Средиземное море лениво плескалось под вечерним солнцем.

Судно вздрогнуло, словно собиралось откашляться, и тихий гудок прошёл по корпусу.

— Ты смотри-ка… поехали, — улыбнулся Лёха.

Он вымыл руки, провёл ладонями по лицу, посмотрел в зеркало на человека, который уже давно перестал удивляться собственной сумасшедшей жизни. За бортом шумела вода, корабль тихо скрипел, и в голове сама собой всплыла бородатая песнь его прапорщика из армейской учебки.

— Только покойник не сс***т в рукомойник, — вспомнил Лёха и заржал. — Надо опробовать!

Прапорщик любил повторять эту песню, будто она была гимном целого поколения советских людей.

Лёха впервые высунул нос в коридор утром, держа в руках скромный саквояж, который по весу мог бы претендовать на перевес в багаже будущего. Слева по коридору скромно виднелась табличка Toilettes — Messieurs.

Он вздохнул.

— Европейская цивилизация. Туалет — общий, деньги — личные, и берегите, пожалуйста, мою спину.

Коридор был пуст, корабль тихо вздрагивал на волне, и Лёха, чувствуя себя шпионом в плохом сериале, отправился исполнять естественные потребности с небольшим состоянием в саквояже. Он осторожно открыл дверь, заглянул, осмотрелся и шагнул в тесное помещение с белыми кафельными стенами и блестящими трубами.

— Да уж! Проще в каюте всё-таки пристёгнутым в дипломате оставлять, чем по кораблю с таким мешком шарахаться. Мне же так ещё четыре дня кантоваться! — с горьким юмором подумал наш герой.

Конец июня 1939 года. Порт и старая набережнаяМарселя.

Лёха с этим боролся. Честно. Но иногда его охватывало странное помутнение честности. Неконтролируемый приступ внезапной правдивости, который случался с ним редко, почти никогда, но почему-то именно в такие моменты, когда лучше всего было соврать. Вот и в порту Марселя его накрыло этим внезапным нравственным туманом.

Он подошёл к стойке декларирования в добром расположении духа и указал полностью — как на духу — что везёт с собой полторы тысячи фунтов стерлингов. И честно приписал ниже:

«Профессия — лётчик. Место жительства: БОМЖ — без определённого места жительства». — не удержался от точности формулировки наш герой.

Поставил точку. Даже красивую.

Таможенный служащий, мужчина с выражением лица, словно его с детства учили подозревать всех, кто улыбается слишком широко, прочитал строчку с деньгами дважды. Потом поднял взгляд на Лёху — слегка, как бы из-под бровей — и позвал старшего.

Старший нарисовался тоже очень оперативно, с важностью профессора, которого попросили взглянуть на странный экспонат: полуграмотный австралиец привёз вагон денег в его любимую Францию. Он пересчитал указанную на бумажке сумму в родные франки. Четверть миллиона! Его беспорочный труд, без взяток и подношений, за ПЯТЬ лет! Ну если не быть столь жестоким к мелким радостям жизни, то за год. Но это ГОД зама начальника портовой таможни Марселя!!!

Лёху попросили с подчеркнутым французским изяществом пройти в «небольшую комнату», где происходят «обычные формальности». Формальности оказались такими, что ими можно было заполнить учебник.

Два таможенника пересчитывали его фунты одновременно, как два бухгалтера, проверяющие друг друга на предмет наличия совести. Освещали купюры лампой, разворачивали их под разными углами, ощупывали, будто подозревали, что Лёха сам короля рисовал.

Наконец старший мрачно поставил штамп на декларацию и пробурчал:

— Très bien, monsieur. Франция приветствует вас и ваш… трудовой доход.

Лёха, человек воспитанный, каждому подарил маленький сувенир из Египта — вырезанные из чёрного дерева блестящие фигурки какого-то древнего животного, наверное слона. Торговец утверждал, что это к деньгам.

Таможенники смолчали вежливо, но глаза у них были такие, будто им подложили под дверь ещё одного таракана.

Когда Лёха ушёл, старший дал команду младшему:

— Не забудь рапорт в финансовую службу накатать. Австралиец, лётчик… козопасы проклятые! Приезжает с такой суммой! Лётчик он! Ага! Пусть разбираются!

Он повертел сданные сувениры, взвесил в руке:

— А этих… отнеси Жюльену на рынок. Может, на бутылку к обеду хватит.

Так Лёха сам, своим честным признанием, запустил цепочку событий, которые ещё долго будут отбрасывать тень.

Он же, не ведая о том, что стал объектом бухгалтерского восхищения и служебного любопытства, отправился в центр, на набережную.

Он снял номер в чистом, скромном отеле на третьей линии — не роскошь, но уют. Отмок в ванной, как человек, наконец добравшийся до тёплой воды.

Снял банковскую ячейку — чем вызвал у банкира неподдельное восхищение, потому что клиентов с акцентом и деньгами здесь любили даже лучше, чем клиентов без акцента и без денег.

Оставив там приличную, если не сказать основную часть денег, он вышел на набережную. Лёха шёл, блаженно вдыхая вечерний воздух, слушая шум моря и думая, что вот, кажется, жизнь начинает налаживаться.

Он остановился, уставился на огни вдоль воды и вдруг произнёс вслух: