Алексей Ханыкин – Изгой (страница 2)
Тогда, в пылу битвы, Освальд не думал об ужасах сражения. Он доверял, доверяли ему. Пока семена глупости и сомнений не сделали его ничтожеством, которое только и может, как убегать. От возмездия. От себя. От своих мыслей. В любой помощи ему виделась попытка предать, нанести удар в спину. И всё это привело к крови.
И чтобы искупить эту кровь, ему предстояло всю жизнь прятаться, оставаясь наедине с самим собой.
Когда ноги заныли от усталости, Освальд замедлил шаг. Глотка пересохла, и вместо дыхания он судорожно хрипел. Убедившись, что его никто не преследует и что в округе нет людей, Освальд упал на траву и тяжело задышал. Каждый вздох вырывал из горла жуткие звуки, которые казались ему знакомыми. В них он узнал события битвы, когда лишал других жизни, а сам лишился лишь руки. Стараясь прогнать мысли, Освальд закрыл рот рукой и закашлял. Он судорожно снял с пояса старый бурдюк и проглотил оставшиеся в нём пару глотков.
Теперь тело окутывала боль. Начинаясь где-то в отрубленной части руки, она медленно, словно яд, текла к плечу, а затем разрасталась дальше, к груди, другой руке, голове, ногам. Вскоре Освальд почувствовал, как всё его тело от боли становится тяжёлым. Рука, точнее, та её часть, которая отсутствовала, была настолько грузной, что была готова впечатать его в землю. Упав на колени, он схватил культю и начал массировать её, но от этого она заболела ещё сильнее. Закричав, он сжал несуществующий кулак правой руки и что есть силы ударил ей о землю. Звонкая боль отдала ритм вверх по плечу, достигнув пика у виска. Вновь захотелось пить.
Глаза застилал морок. Освальд медленно встал, поднял бурдюк и поволочил ноги вперёд. Всё, что занимало его разум, – это боль. Невыносимая и неуходящая. В её тисках он нашёл спрятанный среди высокой травы ручей, ключ с ледяной водой. Наполнил бурдюк, утолил жажду и наконец засунул в холод почти по самый песок культю. И только когда боль начала отступать от головы, а тело стало послушнее, он упал лицом вниз и позволил покою и усталости хотя бы ненадолго забрать его в свои владения.
В чувство Освальд пришёл, когда кто-то перевязывал его отрубленную руку. Сопротивляясь подступающей боли, он не сразу понял, что происходит. Тяжело фокусируя взгляд, он смотрел то на мальчугана, то на культю, на краю которой тот завязывал бинт узлом, то опять на паренька. На вид ему было не больше четырнадцати. Яркие серые глаза, на которые спадали ослепительные жёлтые волосы, намекали на его не самый низкий статус. Простым поселенцам не свойственно иметь чистые опрятные волосы и свет жизни в глазах. Несмотря на свой юный возраст, он уже мастерски умел перевязывать раны. Увидев приходящего в сознание Освальда, мальчик улыбнулся и слегка похлопал по культе. На удивление, она не заболела, но Освальд всё равно вскочил, достав из ножен кинжал.
– Всегда пожалуйста, – улыбнулся мальчишка.
– Ты кто? Что тут делаешь?
– Я тот, кто хотя бы на время унял вашу боль. Если вы это не цените, я сейчас же уйду, – надув щёки, он принялся собирать разложенные припарки и инструменты в небольшую самодельную наплечную сумку со множеством карманов.
– Тебе поручили найти меня?
– Нет, – ответил тот, не отрываясь от сбора вещей.
– Тебя наняли следить за мной?
– Нет.
– Тогда как ты оказался в этих местах?
– Я не должен ничего вам объяснять.
Освальд сделал пару шагов назад, и его желудок завопил. Несколько дней голода дали о себе знать. Даже закалённое к суровой жизни тело имеет право пожаловаться на усталость и истощение. Мальчишка остановился и с сожалением посмотрел на него.
– Думаю, самое время, чтобы перекусить, – улыбнулся паренёк и спешно начал перебирать вещи в сумке.
Освальд сделал ещё несколько шагов назад, готовясь, что мальчишка достанет какое-нибудь оружие. Не понаслышке ему известно, что наёмниками нередко становились дети, чтобы иметь возможность заработать себе на жизнь. Очень часто, пользуясь своим безобидным видом, дети могли совершать ужасные и жестокие преступления, уходя безнаказанными. И, хотя сам Освальд уже много лет не видел детей-наёмников, жестоко расправляющихся со своими жертвами, он не исключал, что по его душу отправят самых изощрённых головорезов. Покрепче сжав в руке клинок, он готовился дать отпор за свою жизнь.
Недолго ворочая содержимое сумки, мальчик достал два свёртка и аккуратно их развернул. В одном был небольшой кусочек солонины, в другом – несколько ломтей хлеба. Взяв пару кусочков хлеба, остальное он спрятал в сумку и принялся на весу умело нарезать мясо. Сделав пару бутербродов, мальчик протянул один Освальду.
– Они не отравленные. Мясо готовил мой учитель, так что с ним точно всё хорошо. И сам я буду есть, так что не бойтесь, – для наглядности он откусил по кусочку, в насмешку смакуя их.
Освальд наблюдал за ним, и у него вновь застонал желудок, а слюни подступили к горлу, так и требуя чего-нибудь съестного. Противясь сомнениям, мужчина повесил кинжал на пояс и взял предложенную еду. Мальчик улыбнулся и сел на траву, продолжая смаковать свой кусок.
– Наверное, долго путешествуя в одиночку, начинаешь думать, что весь мир против тебя, – вздохнул мальчик. – Я понимаю. Я лишь недавно в пути.
– Куда ты идёшь?
– Никуда. Мой учитель сказал, что я должен не просто посмотреть мир, а его понять. Чтобы понять, нужно его пройти, прощупать все уголки, даже самые далёкие, встретиться со множеством людей, постараться помочь им, даже тем, кто кажется безумцем и злыднем… То есть,
– Значит, я кажусь тебе злыднем?
Мальчик замолчал. Сняв с сумки небольшую склянку, он сделал пару глотков и полез в сумку сделать ещё перекусы.
– У вас удивительно хорошее орудие. Но ведь кинжалы – орудие парное, а вы не можете орудовать. Так зачем носите оба?
– Потому что они не мои. Это напоминание об ошибках прошлого, самой большой ошибке в моей жизни.
– Вся жизнь – череда ошибок и попыток их искупить. Мой учитель когда-то тоже собрал много вещей, о которых до сил пор жалеет. Например, он говорил, что никогда себе не простит, что позволил стольким его товарищам погибнуть, когда мог силой своих снадобий спасти многих и многих. Но тогда, как он говорил, спутники не казались ему друзьями. Настоящую дружбу к ним, привязанность, он ощутил, лишь когда их пути разошлись. Разошлись навсегда.
Они замолчали. Каждый смаковал остатки перекуса и наслаждался недолгим спокойствием и компанией друг друга. Вскоре мальчик с неохотой встал и принялся что-то искать в сумке. Освальд вновь насторожился. Спешно затолкав в рот остатки еды, он положил руку на рукоять, готовый в любой момент обнажить клинок. Но мальчик не обращал на него внимания. Что-то ворча, он доставал разные предметы: щепы, книги, склянки и свёртки, и быстро, хоть и аккуратно, складывал их вокруг. Наконец, радостно вскрикнув, он показал Освальду несколько баночек с густым жёлтым содержимым.
– Мазь, чтобы обрубок не болел. Сам сделал. Правда, я не уверен, что будет хорошо действовать, но боль всё-таки уменьшит. И ещё, – он достал пару тёмных, крепко закупоренных бутылочек, – снадобья моего учителя. Я такую бурду пить не могу и не хочу, так что дарю. Как раз освобожу место.
Освальд с недоверием посмотрел на него. Хотя до сих пор мальчишка не сделал ему ничего плохого, расслабиться себе позволить Освальд не мог. Он взял с неуверенностью банки и вгляделся в содержимое.
– Мне нечего дать тебе.
– Мне и не нужно, – улыбнулся мальчишка, – я ведь сказал – освободить место в сумке. Вы куда дальше путь держите?
Освальд положил баночки в подсумок на поясе и ничего не ответил. Мальчик продолжил:
– Я, наверное, пойду восточнее. Как можно ближе подберусь к…
Забросав вещи в свою сумку, мальчишка пожелал Освальду удачи. Они обменялись рукопожатиями и, когда силуэт нового знакомого скрылся вдали, мужчина направился на поиски деревни и заработка. Он вышел на пустую дорогу в надежде, что та приведёт его к поселению. Освальд спешил, опасаясь, что о его погроме слухи дойдут до других деревень, или, что ещё хуже, за ним отправят карательный отряд либо по поручению нового короля, либо для самосуда, организованного из местного мужичья. Ни с кем из них Освальд не хотел встречаться.
Далеко на горизонте вскоре появилась крохотная точка. Она медленно росла, обретала очертания и нагоняла страха: что бы то ни было, не за ним ли оно следует?
Вскоре он смог разобрать, что за точка к нему приближалась. Это была небольшая самодельная повозка, запряжённая пони. Её погоняли двое. Первый – мускулистый бородатый рыжеволосый мужчина, немного сгорбившийся то ли от усталости, то ли от постоянного ношения тяжёлых грузов. Он то и дело перебирал поводья в руках, поглаживая только давшую седину бороду, всё ещё ярко пылающую в объятиях яркого солнца. Второй – мальчуган, почти точная копия мужчины, но в меньших размерах, без огромных мышц и бороды. Словно воплощая собой время, молодость и старость везли куда-то вдаль повозку под названием жизнь. Как только они стали нагонять Освальда, он смог разобрать, что те мурлыкали какую-то песню, и мужчина постоянно сбивался, за что получал нагоняй от парня. Они весело хохотали, пока не увидели впереди жуткую фигуру странника. Тогда мальчишка громко спросил о существе на дороге, а мужчина ответил, что он не существо, а уставший от дороги странник. Освальд замедлил шаг, готовый вступить в бой.