Алексей Гужва – Лекарство от смерти (страница 16)

И вот, Вернулся Фёдор домой, начал вина разные из ягод лесных, из плодов садовых, из трав и кореньев делать. И такие вина у него выходили, что со всей округи за ними люди съезжались. И каждый мог по себе найти. Кто хотел, тот брал то, что с одной кружки с ног валило. А кому нужно было чтоб сон хороший ночью был. Кто-то любил такое, что хмелило, да не рубило. Чтоб выпить можно было бочку и не упасть. Кому-то погрустить, кому-то повеселиться. Любой на свой вкус найти мог.

Но, главное, никто по утру головой и животом не маялся. Все, кто Федькиным вином упивались, по утру бодры были и полны сил, будто сном младенца отоспались. Да и другую особенность люди приметили.

Вот, случится горе какое, ну, помер кто. Возьмут вина поминать усопшего убитые горем близкие. А по утру, после выпитого, проснуться, а не сердце легко. Помнят усопшего только с хорошей стороны. И пусть всё же и грустно им, но не убиваются горем так, чтоб и не есть, и не пить. Продолжают жить.

Кому скучно было, те к Фёдору прибывали удачу испытать. Ставили на кон деньги, супротив выпрашивая рецепт вина, да спор затеивали. Коль перепьёт Фёдора, он рецепт вина раскрое. Да, перепить не удавалось никому.

Что там говорить. Жизнь у Фёдора пошла совсем иная. Женился, огромный дом отстроил, а к нему и целую винокурню приладил, погреба рядом. Не сам, конечно. Нанимал мастеров. Сам то Фёдор, как был рукозадым, так и остался. Гвоздя правильной стороной забить не мог. Кирпич на кирпич положить не умел, чтоб те не развалились. Но место своё нашёл.

К делу своему Федька всегда ответственно подходил. Сырьё подбирал внимательно, за вином следил. И сам как-то не заметил, как его Господином Вино кликать начали.

Вот такая вот история. Позавидовал Ивану Фёдор, да зависть его в нужное русло пошла. Сам мастерством овладел. Да вот, история на этом не закончилась.

Иван уж завидовать Фёдору начал. Мастерство краснодеревщика, оно конечно нужное, но не редкое. Коль ты лавку знатную сварганишь, так и другой краснодеревщик такую же, а то и лучше, сварганить сумеет. А вот такого вина, как у Федьки, нигде больше не было. Деньги к нему рекой текли, народ с почтением к нему относился. Поговаривают, что по три луны готовы были в дороге провести, только бы попробовать винца знатного. А ещё и жену себе Федька нашёл уж такую красавицу, что впору слюни с пола поднимать, как мимо пройдёт.

Завидовать Иван начал и богатству Фёдора, и любви. И как-то ночью решил дом Фёдора, вместе с винокурней, спалить. В другое русло зависть его потянулась. Да только, не вышло ничего. На утро нашли его задранным какой-то тварью. Поговаривают, что так хорошо вино Федькино было, что даже гнилая сила его покупала. Вот какой-то кимор, а может и кто другой, и столкнулся с Иваном в ночи у Федькиного дома. А может и сам бес, что Федьку ремеслу обучил, всё ж приглядывал за своим учеником украдкой, да и помогал. А что там было на самом деле, и не известно никому далее.

Вот так и было всё. Хотя, может не всё в тут правда, а многое может и не упомянуто.

* * *

– Хотя, говорят, не так всё просто было. Куда сложнее и запутаннее история та была. И рассказал бы я тебе её, да ты совсем пьян. Ты, наверное, и половины из услышанного не понял? – ехидно хихикал старик.

Старый Трифон ещё что-то говорил, да всё время подливал себе в кружку. А Акакий уже и не понимал, спит он или бодрствует. Ему чудилось разное.

То кружки сами собой бегали по столу, то они превращались в причудливые головы. То гости казались страшными тварями. А то и вовсе, причудилось барину, что он под себя помочился.

Акакий встрепенулся, схватился за портки и облегчённо выдохнул. Сухие. Почудилось.

За окном уже во всю разгуливал день. Медленно трезвеющие гости, с трудом понимающие, где они находятся, безучастным взглядом осматривали комнату обречённо почмокивая губами, пытаясь побороть сильнейшую жажду, по сравнению с которой голод живоеда, это мелкий пустяк.

– Эй, толстяк! – грубо пнул по лодыжке Акакия какой-то изрядно заросший мужик, на усах и бороде которого толстой коркой засохло то, чем он проблевался в ночи. – Ты, что ли всё вылакал? Ни капли пойла в хате не осталось. Голова гудит.

– Я? Нет. Я уже не мог, когда тут ещё четверть почти оставалась. Всё выпил дед, – оправдывался барин.

– Дед? Какой ещё дед? – оглянулся мужик.

– Так ведь, этот… – спешно начал вспоминать имя барин. – Трифон.

– Трифон? – выпучил глаза мужик. – Так он же помер. С десяток дней тому назад и помер. Как он выпить то всё мог?

– Да Трифон. Так он представился, – кинулся оправдываться Акакий, шаря по столу глазами, в надежде отыскать миску с остатками рассола.

– Т-ри-фон, – протянул какой-то забулдыга, выбираясь из-под стола. – Я знал, что не почудилось мне тогда. И в этот раз не почудилось. Ночью я его вот тут, за этим столом же и видел. А вы мне не поверили.

– Да ну тебя. Он помер, и точка, – рявкнул бородач.

– А вдруг и правда, бродячим он стал. Ну, как Степан говорил, – из-под лавки выбрался ещё один проснувшийся. Его штаны были спущены до колен, но мужика это вовсе не смущало.

– Ну да. А как он в хату попал. Мы ж все хаты хорьками помазали. Никакая гниль не войдёт, – не унимался бородач.

– Так это только если сама, – потирая лоб промямлил забулдыга. – Может кто довёл до порога и пригласил?

– Ну да. Вот больше делать нечего, как мертвяка в хату приглашать, – засмеялся бородач. Да так, что застывшая рвота начала кусками отпадать. – Хот один такой дурак среди нас найдётся? Ну? Может я Трифона встретил и по глупости пригласил? Может ты? Может он? Или он? – заросший тыкал пальцем во всех подряд и невольно указав на Акакия замер. – А ты вообще кто такой будешь?

Народ мигом протрезвел, осознав, что в хате чужак. Страшные, опухшие, едва соображающие мужики окружили перепуганного барина. Тому ничего и не оставалось, как рассказать о своём неудачном путешествии, о том, как его ограбили. Дошёл он и до момента встречи с Трифон, в подробностях описав старика.

– Вот же скотина, – рявкнул заросший. – Всё ж бродячим стал. Всё ж слухи не врут. Это же какой тварью нужно быть, чтоб после смерти к Кондратию не податься, а остаться, разум сохранить, по округе бродить и в дома проникая у честных людей выпивку, всю до капли, выпивать. Вот что ему, дохлому, спокойно не живётся?

– Да как же житься то ему спокойно будет, коль дохлый? – потирая раскалывающуюся голову промямлил какой-то лысый мужик. Слова его звучали так, будто он набил рот кашей, а в язык его укусило, по меньшей мере, пяток пчёл. – Посмотрю я на тебя, как ты спокойно жить дохлым будешь.

– А мне то что? – удивился бородатый. – Ну да, я тоже выпиваю. Но это не значит, что настолько я дело это люблю, что после смерти обернусь бродячим и как умалишённый по округе бегать начну и выпивку тырить.

– А кто про выпивку то говорит? – усмехнулся лысый. – Я думаю, Трифон не от того все кувшины и бутылки осушает, что при жизни выпить любил. А от того, что от выпивки помер. Как знать, может в этом его сожаление и нагнило, и теперь он выпивает всё, что найдёт, чтоб мы с вами лишнего не перебрали и не окочурились.

– Ну? Я то тут каким боком? Рядом с вами я вовсе непьющий. Потому как, много выпивки злую шутку с силой мужской сыграть может. – гордо вздёрнув голову изрёк бородатый.

– Так вот и о том я, о силе мужской.

– А что с ней?

– Да шибко ты на ней внимателен. Только о том и думаешь, как какую бабу на сеновале потетерить. А ну вдруг ты от этого самого через это самое место и помрёшь, вот как Феофий из деревни, что у Жабьего пруда. Помнишь такого? В том годе хоронили. Прям на бабе умер, перенапрягся.

– Ну умер. Хотя вот то, что перенапрягся, не обязательно и правда. Мне говорили, что бабка Тура ведовством там промышляет, и порчу на него наслала, за то, что он за ней подглядывал. Или курицу он у неё украл… Не помню уже.

– А то, что он мимо не занятой мохнатки пройти не мог, тебе такого не рассказывали? – лысый заглянул в стоящий на полу кувшин и широко улыбнувшись, потянул его к губам.

Громкие звуки глотков разнеслись в повисшей тишине. По подбородку лысого побежала мутная жидкость и в изрядно тяжёлом воздухе, пропитанным запахом пота и перегара, заструился солоноватый запах капустного рассола.

Напившись и отдышавшись, лысый отставил кувшин и обтёрся рукавом. Ему явно полегчало.

– Так вот. Коль народ послушать, так по сравнению с тобой, Феофий с бабами так, баловался. Ты вон, вовсе не успокоишься, пока очередную не объездишь.

– Ну да, есть такое. Иначе, какой же я мужик? – дёрнул подбородком бородач.

– Да при чём тут мужик? У тебя будто клин между глаз на это вбит. Ты же спать не сможешь, если тебе не удастся. Ты же как шелудивый, что запах суки гулящей учуял, на баб кидаешься лишь юбку увидав. Только кабеля отогнать ещё как-то можно, а тебя хрен отгонишь.

– И что?

– А то. Что для тебя это дело, как для Трифона выпивка. Пока всё не кончится, не успокоишься. Это тебя вот и погубит. Вот представь, – лысый задумался. – Вот, помрёшь ты на бабе, перенапрягшись. Сердечко не выдержит. Похоронят тебя. А ты возьми и загнивать начни на мыслях этих. На сожалении, что, например, не всех баб перететерил. Или грустить начнёшь, что кто-то кроме тебя также помереть может. Обернёшься ты мертвяком бродячим, и не выпивку будешь выжирать по домам шаря, а баб тетерить, чтоб другим мужикам не досталось, чтоб они не померли, как ты. И ладно если при разуме будешь, как Трифон. Он, вон какие уловки придумывает, чтоб в дом попасть. А вдруг ты безмозговый совсем окажешься? Будешь бездумно тетерить баб, мужиков, собак, коз, рыб, жаб, старух, слобней, муравейники разорять этим местом будешь, осиные гнёзда…