Алексей Грозовой – Ледяное молчание. Шведский детектив о преступлении за фасадом благополучия (страница 4)

Не сам Оскар — его тёмный двойник, стоявший в окне за его спиной. Элин заметила, что Густав свободно перемещается по комнате: к кофемашине, к полке, обратно к столу. Хелена уходила и возвращалась. Оскар не двигался. Даже когда Густав попросил его подвинуть чашку, он потянулся к ней, не отрывая спины от кресла.

— Полиция уже приезжала, — сказал Густав. — Я полагаю, вы знаете. Мы сразу рассказали всё, что могли.

— Я хотела бы услышать это ещё раз. От каждого отдельно, если вы не против.

Густав кивнул так, словно это предложение было разумным и ожидаемым.

— Конечно.

— В ночь, когда умерла София, вы были дома?

— Все трое, — ответил он. — Вечером мы ужинали вместе. Потом я работал в кабинете, Хелена смотрела телевизор, Оскар ушёл к себе. Я был дома весь вечер.

Хелена поставила чашку перед Элин.

— Мы ужинали примерно в семь, — сказала она. — После этого Оскар поднялся наверх. Густав ещё посидел с нами, потом ушёл работать.

— «С нами» — это с вами и Оскаром?

Хелена помедлила.

— Да. То есть… Оскар был рядом, пока мы ужинали.

Густав подал Элин сахар, хотя она не просила.

— Да, мы все были вместе. Обычный вечер.

— Во сколько вы закончили ужин?

— В половине восьмого, наверное, — ответила Хелена.

Густав взглянул на неё.

— Мне кажется, было раньше.

— Ты в тот день поздно вернулся.

— Я вернулся к семи.

— Значит, ужинали в семь, — сказала Хелена, словно теперь это было решено.

Элин не стала отмечать несогласие вслух. В блокноте она разделила страницу на три части. В первой записала то, что услышала: «ужин вместе», «семь», «половина восьмого», «Густав в кабинете», «Оскар наверху». Во второй оставила место для выводов. Третью назвала «вопросы».

Этот простой порядок помогал ей не путать наблюдение с объяснением. «Они согласованно лгут» — вывод, а не факт. «Время ужина различается на полчаса» — факт. «Кто смотрел на часы?» — вопрос. На допросе разница между этими строками часто важнее, чем кажется. Особенно когда люди близки и невольно подхватывают чужой рассказ.

Память, как показывали исследования, не работает как запись на камере. Воспоминание каждый раз собирается заново из того, что человек помнит, что ему рассказали позднее и как он понимает события сейчас. Повторные пересказы способны сделать версию гладкой, но гладкость не гарантирует точности. И наоборот: расхождение в бытовой детали само по себе не доказывает обман. Люди могут по-разному запомнить один вечер, потому что каждый прожил его из своей точки.

Элин не стала спрашивать: «Вы ведь были дома в десять?» Этот вопрос уже содержал ответ, который можно было принять и повторить. Вместо этого она попросила каждого описать вечер по порядку — с момента, когда они пришли домой. Свободный рассказ сначала, конкретные уточнения потом. Так человек чаще вспоминает собственные детали, а не выбирает между подсказанными вариантами.

Густав начал первым. Вернулся, переоделся, заглянул в кабинет, ужинал с семьёй. После ужина проверил почту и закончил смету. Хелена помнила, как вынимала из духовки рыбу, и что Оскар спросил, где лежит зарядное устройство. Густав не вспомнил ни рыбу, ни зарядное устройство. Он зато отчётливо помнил звонок подрядчика, хотя не смог сказать, до ужина тот был или после.

— А вы? — Элин повернулась к Оскару.

Он смотрел не на неё. Его глаза были направлены чуть в сторону — туда, где в чёрном окне отражались его лицо и плечо.

— Был дома.

— Что делали?

— Ужинал. Потом поднялся в комнату.

— Во сколько?

— Не знаю.

— Видели отца после ужина?

— Может быть.

Густав поставил кофейник на подставку.

— Оскар не следит за часами. Это в нашей семье никогда не было проблемой.

— Я не спрашиваю, было ли это проблемой, — сказала Элин. — Я спрашиваю, что он помнит.

Густав посмотрел на неё без раздражения, но с новым вниманием. Вежливость осталась прежней; теперь она просто перестала быть бесцветной.

— Оскар, — мягко произнесла Хелена, — ты же спускался за водой?

— Может быть.

— Ты приносил стакан в гостиную, — сказала она. — Я помню.

Оскар снова замолчал. В отражении его лицо казалось бледнее, чем в комнате.

— Вы часто бывали с Софией? — спросила Элин.

Вопрос был обычным. Ответ — тоже. Почти.

Оскар выдохнул, и плечи его опустились. Не резко, не испуганно. Скорее так, будто он несколько часов нёс тяжёлую сумку и наконец поставил её на пол. Усталость прошла по нему всем телом: до того неподвижный, он на мгновение прикрыл глаза.

— Все спрашивают про Софию так, будто я обязан помнить её лучше остальных, — сказал он.

— А вы помните?

— Конечно.

— Когда видели её в последний раз?

Густав протянулся за своей чашкой. Он оказался между Элин и сыном на один короткий миг — не заслонил его, просто прошёл мимо. Потом снова сел. Оскар так и не повернулся к отцу.

— Не знаю, — ответил он. — Может, на набережной. Она иногда ходила там.

— Она заходила сюда?

— Дом большой, — сказал Густав. — К нам приходило немало людей по работе. София бывала в офисе компании. Не думаю, что была у нас дома.

— Вы были с ней знакомы? — спросила Элин у Хелены.

— Знала её в лицо. Мы встречались несколько раз. Она была… вежливая. Не особенно разговорчивая.

— Она была такой со всеми? — спросила Элин.

Хелена чуть улыбнулась, словно выбирая слово.

— По-моему, она присматривалась к людям.

Густав поставил чашку.

— София умела производить впечатление. Не всегда понятно, что у неё на уме.

— А вам было понятно? — спросила Элин.

— Я не берусь говорить, что понимаю кого-либо полностью.

Ответ был безупречен. Настолько безупречен, что Элин на секунду захотелось его записать. Она этого не сделала.

За её спиной отражение Оскара всё ещё не шевелилось. В действительности он теперь смотрел на собственное отражённое лицо, а не на отца. Элин вспомнила, что стекло не только открывает обзор. Оно помогает выбрать, что именно показать. Снаружи этот дом казался почти беспреградным: свет, вода, простор. Но плотные шторы были закрыты только на стороне причала.