Алексей Гришин – Навязанная игра (страница 32)

Вошедшие схватили ее и унесли. А через полчаса вернулись, объявили, что на носителе оказались все данные клиентов, с которыми она работала. И сразу предъявили приказ об увольнении за некорпоративное поведение. Безопасник тут же заставил собрать вещи, сдать пропуск и лично вывел из офиса. Все.

Фигасе!

Щербатов понятия не имел о порядках в швейцарских фирмах, но есть же какие-то базовые вещи! Дискета никак не идентифицирована, ее содержимое проверяли в отсутствие подозреваемого лица, никаких документов не составлялось вообще.

С другой стороны, имеются два свидетеля. И хрен знает, как их показания будут оцениваться. То есть при желании, вернее, при очень большом желании, ситуацию можно трактовать и не в пользу жены. И что-то подсказывает, что уровень этого желания во многом будет зависеть от друга Билла. Галбрейт который.

– Сумочка была закрыта, когда висела на вешалке?

– Да, как обычно на молнию, которую безопасник еще так демонстративно расстегивал.

– Ты оставляла ее без присмотра?

– Хрен там! Я даже в туалет с ней ходила. В смысле… глаза подправить, губы… Открывала на входе, когда пропуск доставала, но из рук не выпускала. Ой, нет, меня же директор вызывал! Точно! Но, – она замялась, – понимаешь, я, когда выхожу, дверь закрываю.

– Ерунда, должен быть дубликат ключей. На случай пожара – обязательно.

– Ты не понял – ключ электронный. Собственно, пропуск – это он и есть. А на случай пожара все электронные замки на этаже просто разблокируются. Причем не нашей фирмой, а администрацией здания. Мы же арендаторы.

– Интересно. Но раз так…

Он встал со стула и принялся расхаживать по гостиной. Потом подошел к компьютеру, стоявшему на специальном столике в углу комнаты, из принтера достал лист бумаги, вновь вернулся к столу.

– Дай ручку.

Она достала ее из той же злополучной сумочки, он начал записывать.

– Еще раз. Ты вышла из дома в шесть тридцать, это я сам помню. Когда вошла в здание?

– Без пяти семь. Приложила пропуск к считывателю. Да, должна же быть отметка в системе – наша фирма это строго отслеживает.

– Когда вошли эти?

– Около восьми, плюс-минус пять минут. Пробыли в моем кабинете чуть больше пяти минут. И ушли в восемь ноль девять, это я знаю – на часы посмотрела.

– Вернулись они…

– Где-то через полчаса, здесь точно не скажу.

– И не надо. Если твой кабинет может открыть собственник здания, он же должен и фиксировать, кто и по какому пропуску вошел-вышел.

Василий отложил ручку и начал пальцами отбивать по столу марш. Потом вновь приготовился записывать.

– Так, здесь все ясно. В смысле – ничего не ясно, но об этом потом. Рассказывай, что было, когда мы расстались. В машине кто-то о чем-то с тобой говорил?

– Н-нет. Все словно воды в рот набрали. Лишь когда приехали в здание полиции, у меня полицейский забрал документы. Да, подъехали не к главному входу, а сбоку. Там просто дверь и никакой вывески. Потом все прошли каким-то коридором, на лифте, большом таком, поднялись на третий этаж, потом опять шли. В кабинет. Триста сорок седьмой, да, я точно помню.

– А чей? Там еще что-то было написано?

– Нет, только номер. – Алла закрыла глаза, яростно потерла виски. Потом вновь посмотрела на мужа. – Внутри сидел какой-то господин, он представился… но… но я не запомнила. Я тогда вообще чего-то туго соображала. Даже вопросов не запомнила, в голове просто шум стоял. Только помнила, как ты сказал, что надо молчать, ну и молчала. А потом Билл приехал с этим Аароном. Тут меня из кабинета в коридор выставили, они уже без меня общались. О чем – не знаю, но ругались, это точно, даже в коридоре слышно было. Когда все кончилось, меня опять же Билл с Аароном из здания вывели и домой привезли. Да, они же и документы вернули, сказали, чтобы я завтра как обычно на работу шла. Вась, а что дальше будет?

Хороший вопрос.

– Алик, я никогда не спрашивал, но чем ты здесь занимаешься? Что за фирма, где ты работаешь?

– Инвестиционная фирма. К нам приходят клиенты с деньгами, мы их вкладываем. Клиент получает доход, а мы – комиссионные. Я работаю с русскими. То есть так всех выходцев из бывшего СССР сейчас называют. Местным же без разницы – грузин, армянин, белорус. Здесь они все русские.

Просто прекрасно! То есть директор фирмы мало что обвинил жену в копировании данных о деньгах «новых русских», так еще эти данные в полицию отнес! Он самоубийца?

– Кроме как с русскими, вы с кем еще работаете?

– Ну, раньше в основном с итальянцами.

Совсем хорошо. Впрочем… Нет, не могли фирмачи передать такую информацию полиции! С итальянцами они работают, ага, как же. Денежки мафии отмывают, не иначе. А эта работа тишины требует. Полной, вплоть до кладбищенской.

– Алла, а ты с этим Фазелем договор подписывала?

– Нет. Договорились на послезавтра.

Все страньше и страньше. Чтобы адвокат пальцем пошевелил без оплаты? Ладно, надо будет завтра посоветоваться с товарищем Сыроежкиным. Интересно, у него псевдоним не «Электроник» часом?

Глава 29

Следующим утром все было как обычно. Алла, заметно нервничавшая, ушла на работу, оставив дочку на мужа и как всегда вовремя пришедшую Гретхен. В полвосьмого отзвонилась, сказала, что все в порядке, перед ней уже извинились, выдали новый пропуск. Правда сказали, что в полицию еще придется сходить, но это уже якобы формальности.

Ну да, ну да. Прямо так просто Галбрейт и снимет крючок, в который, поди, ой как немало вложено. Нет, в подвешенном состоянии жене еще придется побыть, тут уж никуда не деться.

На кухне загремела посудой Гретхен. А не ты ли, голубушка, подложила ту дискету? Не исключено. Знакомый ветеран-особист рассказывал, что у немцев стремление стучать в крови. Причем неважно – фашистам, советским, хоть марсианам. Главное – чтобы власти. Интересно, а швейцарские немцы такие же?

Опять же в нашем случае больше вроде бы и некому. Только доказать это невозможно. Да и не надо. Если эту змеюку из дома убрать, так хрен знает, кто на ее месте окажется. Эта хоть за дочкой как надо ухаживает.

* * *

Опять знакомый вокзал, знакомая дорога и знакомое здание в Берне.

Сыроежкин слушал рассказ внимательно. Уточнял, по ходу что-то записывал в толстую тетрадь с пронумерованными страницами.

– Не ожидали мы, что на вас будут давить через жену. Провокации ждали, но чтобы так… – Он недоуменно развел руками. – Грубо коллеги сработали, коряво. И этим грех не воспользоваться! Вы вот что, Василий Петрович, давайте-ка выходите на господина Галбрейта, благодарите, клянитесь в вечной дружбе. В общем, все как договаривались. А потом приходите сюда за документами. Да готовы они, две недели, как вас дожидаются. Во-от. А мы пока покумекаем. Есть у меня мыслишка, но ее еще обкатать надо, согласовать с кем положено.

* * *

– Алло, мистера Галбрейта, пожалуйста. А когда будет? Нет, ничего не надо, я через час перезвоню.

Он позвонил из ближайшего к консульству таксофона, но тут выяснилось, что друга Билла нет на месте. Или, скорее всего, он просто не спешит брать трубку, чтобы клиент поволновался, понервничал. Дозрел, короче.

Раз так, то надо нервничать. Нервно ходить по городу, лишь искоса поглядывая на его красоты, нервно пить кофе. Даже пивка можно выпить, но опять же исключительно нервно. Интересно, за мной сейчас ходят? Да хрен его знает. Сейчас проверяться – это будет не по сюжету. Да и просто глупо – в незнакомом городе, пешком, только наружку смешить.

Однако город красив, ничего не скажешь. Спокоен, неспешен. Ясно, что местные гномы¹⁵ сейчас на работе, по улицам гуляют или туристы, или жены гномов. А как правильно? Гномки или гномихи? Ну-ка, филолог, вспоминай. Что, не получается? То-то же, а то в докторантуру он собрался. Книжки вначале почитай, азы повтори.

Мысли улетели в сторону. Перекинулись вначале на докторантуру, потом на Принстон, потом на Кранбери. А потом и вовсе отправились гулять по просторам воспоминаний и фантазий. И все они были светлыми и добрыми, словно и не было в его жизни ни крови, ни боли, ни страха.

Как там в фильме? «Воздух свободы опьянил его»¹⁶. Ну да, наверное. Здесь, среди спокойствия и если не тишины, так уж точно умиротворенности. Засасывающей, не желающей отпускать в грязь и озлобленность, которыми до краев наполнилась Россия.

Хотя, может, все и не так, может быть он, как мент, из мутного окна своего кабинета видит жизнь лишь такой. Как говорят психологи – профессиональная деформация. Объективный процесс, который надо лечить тренингами, долгими и доброжелательными беседами с мозгоправами. Или таблетками, если случай совсем уж запущенный.

А потом уже, исправленному, приведенному в позитивный настрой, выезжать на очередное бытовое убийство или с той же благостью выслушивать очередного окровавленного потерпевшего или изнасилованную девчонку, которая вдруг приглянулась проезжавшим мимо крутым браткам.

Черт, вот что за жизнь! Казалось уже все хорошо, мечтается о прекрасном, и все назад. В то же самое дерьмо.

Так, что со временем? Пора звонить.

– Алло, мистер Галбрейт? Билл, рад тебя слышать! Я в Берне, пересечемся? Где это? Понял. Отлично, буду.

Оказывается, американское посольство находится в пятнадцати минутах ходьбы от посольства российского. На полпути на берегу Аре есть ресторан швейцарской кухни, куда американский разведчик и пригласил пообедать российского мента.