Алексей Гридин – Рубеж (сборник) (страница 19)

Он попытался высвободиться, но Маришка держала на удивление крепко.

– Это ты не понимаешь, – отчаянно сказала она. – Нас всех не будет, Данил.

– Конечно, – медленно проговорил Данил. – Мы все умрем. Люди так устроены, знаешь ли.

– Я не об этом! Двери, Данил. Ты разве еще не сообразил, умный ты наш?

Наконец-то она разомкнула объятья, рывком развернула Данила лицом к себе и заговорила, быстро, жарко, сбивчиво, глядя ему в глаза, а он только слушал, чувствуя, как Маришкины слова обжигают его лицо.

– Эти двери, они везде. Видишь, Натка первой села в машину – и исчезла. Значит, неважно, как дверь выглядит, подойдет любая, не только та, которая на пляже. Или на тропе. И пропадает, похоже, первый, кто пройдет в нее. А без дверей ведь никак, куда не пойдешь – обязательно будет дверь.

Она замолчала. Данил почувствовал, что должен сказать что-то, что-то невероятно умное. Найти какие-то единственно верные слова, таящие в себе ответы на все вопросы. Спасти, наконец, тех, кто остался. Но все это было неправдой, ничего поделать он не мог. В одиночку порой можно спасти мир, но практически невозможно в одиночку спасти себя и тех, кто рядом. «Как я устал, – подумал он. – Почему она смотрит на меня с такой надеждой? Чем я лучше других?»

– Но почему? – зло спросил Данил. – Почему мы? За что нам?

– Да не знаю же! – почти выкрикнула Маришка. – Может, это тест? Кто, не зная, что за дверью, полезет в нее первым? Самый храбрый?

– Скорее, – покачал головой он, – самый глупый. Умный не пойдет прямо так, наобум. Но это неважно. Если ты права, то нет смысла трепыхаться.

– Почему? – вклинился в их разговор незаметно подошедший Серега.

Рыжий толстяк, выбравшись из машины и догнав Данила с Маришкой, как раз успел расслышать последние слова Данила. Под правым глазом Сереги набухал свежий лиловый синяк.

Данил мысленно проклял то, что до рыжего так медленно доходит.

– Потому что, – терпеливо объяснила Маришка, – я только что сказала Данилу: исчезает тот, кто первым проходит в дверь. А мир так устроен, что без дверей нельзя. Дома, на работе, в магазине, в баре – везде стены, стены, стены… А в стенах – двери. И однажды ты пройдешь – и исчезнешь.

При словах Маришки увалень побледнел.

– Что с тобой? – встревоженно спросила девушка.

– Я только что в дверь проходил, – жалобно протянул рыжий.

– Где? – чуть ли не радостно спросил Данил.

А в голове его пульсировало: «Еще один попался!»

– В магазине. Я домой позвонить хотел, а мобильник разрядился. Ну, я пошел и спросил, можно ли позвонить. И дверь… Туда и обратно.

Ну-ну, – жестко усмехнулся Данил. Ему уже не было жалко никого, время жалости кончилось, когда исчезла Натаха. Чувства выцвели как старые фотографии. Пыль хрустела на зубах. Мир окрашен в разные оттенки серого. Смысла нет, не было и не будет. – Домой-то дозвонился, маме с папой сказал, что скоро вернешься? Лучше приготовься Витьку привет передавать, когда его встретишь. И другим тоже.

– Данил, ты что? – закричала Маришка. – Ты почему такой… Такой злой? Что мы тебе плохого сделали?

– Извини, – тихо ответил он, стараясь не смотреть ей в глаза (вот странно, Сереге в глаза он смотреть мог, а Маришке – не получалось). – Я ведь никому не обещал, что всегда буду добрым. Все изменилось, ребята. Мир уже не такой, как был раньше, и мы совсем другие.

Серега стоял тихо – тихо, опустив голову и глядя себе под ноги. Наверное, ждал, когда окружающий мир, невысокие покосившиеся домишки под выбеленными солнцем черепичными крышами, магазин с полуосыпавшимся крыльцом, облезлая собака, перебегавшая дорогу – когда все это исчезнет, и он окажется… Окажется – где?

– Ну что, – спросил его Данил, – подождать, пока ты исчезнешь?

Серега зло посмотрел на него, но ничего не сказал.

– А может, – с тайной надеждой сказала Маришка, глядя мимо Данила и Сереги, – там, за дверью, все хорошо? Может, нам туда и нужно?

– Конечно, – буркнул Серега. – Молочные реки с кисельными берегами. Счастье всем, и поэтому все уходят туда, и никто не возвращается обратно.

– Что толку гадать? – отозвался Данил. – Не попадем туда – не узнаем. Дверь – это переход. Она делит нас. На тех, кто здесь. И тех, кто уже там.

И не только, подумал он про себя. На тех, кто боится, и тех, кто идет вперед. На тех, кто командует, и тех, кто подчиняется. На тех, кто любит, и тех, кто ненавидит. На тех, кто…

Зачем? Как? Кто придумал эту дверь, вернее, двери, и расставил их на пути Витька, Данила и прочих? Нет ответа. Не узнаешь, пока не пройдешь. Серега уже одной ногой там, и поэтому он уже не вполне здесь.

Но она и меня разделила, понял он. На того, что был «до Двери», и того, что будет «после». Эти два Данила – они такие разные, и тот, что родился сегодня утром, почему-то мне не нравится.

Данил постоял молча, провожая взглядом редкие машины, и сказал:

– Ладно, ребята. Я пойду, наверное.

– Куда? – одновременно спросили Серега с Маришкой.

– До ближайшей двери.

Он повернулся и пошел в даль, с каждым шагом забывая себя и растворяясь в своей тоске.

Надеясь, что где-то там, в дивном новом мире, что ждет его за дверью, два Данила, вчерашний и сегодняшний, сольются воедино и снова станут одним человеком.

Выходной

Я сижу и неторопливо цежу пиво. Это уже третья кружка, и поэтому вкус совершенно не чувствуется. Интересно, а у других людей – по-другому? Надо бы поинтересоваться. Я вот, если пиво пью, то только сначала понимаю, какое оно на вкус. Потом мне все равно, потому что становится весело. В голове что-то гудит, как будто радиоприемник, который ловит эфирные шумы. И тогда я начинаю настраиваться, ведь если я – приемник, то вокруг полно передатчиков, мечтающих, чтобы их услышали.

Сейчас я настроен на волну Малыша Хо. Малыш Хо, невысокий щуплый вьетнамец, слышит мой вопрос и непонимающе хмурится. Рассматривает на просвет пивную кружку темного стекла, взмахивает ею так, что пена разлетается вокруг, и я еле успеваю увернуться. Затем приглядывается ко мне, как будто видит впервые, и говорит громко, так, что слышат все:

– Пургу несешь, Джо

Пургу? Ну и ладно. Ты передатчик, Хо, я приемник, так что – принято.

Всех русских зовут Иванами, это любой знает. Ума не приложу, как они там в своей России друг друга различают, если имена у них одни и те же, но как-то, видимо, справляются. Самолеты же они делают, а это, наверное, потрудней будет. Так вот, всех русских зовут Иванами, а всех вьетнамцев зовут Хо. Судя по тому, что свои самолеты выпускать они пока не научились, у них есть занятие поважнее: понять, как разобраться, какого именно Хо имеют в виду в данную конкретную минуту.

Малыш Хо говорит со мной на прекрасном английском. Вернее, на том языке, который у нас в Бронксе считали английским. Сами англичане его таким не признают, ну да что взять с этих снобов. Все-таки не зря Штаты взяли и заявили о своей независимости пару сотен лет назад. Так вот, спросил я у желтомазого, где он выучился по-нашему шпарить, а тот улыбнулся только и говорит: давно, мол, хотел выяснить, как ты, Джо, так навострился по-вьетнамски болтать?

Одно остается признать: чудны дела твои, Господи.

Хо похож как две капли воды на тех своих сородичей, которых я пачками превращал в фарш в долине Йа-Дранг. Как по мне, вьетнамцы все на одно лицо. У нас в минометной батарее остряки предполагали, что население страны происходит от одного Хо Ши Мина, так он их ловко строгает: мы убиваем сотню, а он уже успевает зачать тысячу. Поэтому они все так похожи. Непонятно только, откуда в этой мерзкой стране взялось столько женщин, чтобы рожать от Хо Ши Мина.

Кстати, Малыш как-то раз мне сказал, что, если задуматься, то мы для него тоже одинаковые – не различишь. И поинтересовался, не президент ли Джонсон – папа всех американских солдат. Хотел я ему за это в ухо вмазать, но вовремя остановился. Во-первых, на самом деле не за что. Мы по их поводу животики надрываем, они по нам проходятся. Все нормально. Око за око, зуб за зуб, шутка за шутку. На войне как на войне. Во-вторых, все равно не выйдет. Почему – я потом вам объясню.

Вот, кстати, кто-то из шустрых братцев нашего Хо и прищучил меня в конце концов. Насадил на штык, распорол мне брюхо, да еще не просто так – прокрутил там свою железку, чтобы моим кишкам потуже пришлось. Но я оказался живучим. Не умер. От этого – не умер. Как-то меня заштопали, кишки залатали, в спешке, может быть, где-то что-нибудь не то между собой сшили, ну да ладно, не до жиру, как говорится. Но желтомазый братишка сидящего передо мной сейчас Малыша, скорее всего, отродясь не чистил свой штык, и с него мне в брюхо десантировалась целая орава невидимой глазу мерзости, которая тотчас же взялась за дело и довершила то, что начал удачливый вьетконговец.

Сам Хо так мне и не признался, когда достали его самого. Он вообще-то разговорчивый, но иногда замыкается, язык прикусывает и зыркает своими щелочками, а морда становится, что твой кирпич, только желтый, навроде того, каким была вымощена дорожка под башмачками Дороти Гэйл. Одно я из него выудил: до Сонгми он дожил, и жил потом еще сколько-то, и этого дела простить нам никак не может. Долго я не мог понять, что это за Сонгми такое, меня-то вьетнамский штык и не ведающие своей национальной принадлежности микроорганизмы-космополиты отправили на тот свет до того, как вся штука с деревушкой приключилась. Мне уже потом рассказали, как там все было, и, честно говоря, тут я Хо понимаю. Грязная история. Озверели мы в этих джунглях, оскотинились. Нельзя было этого делать, да что уж теперь говорить… Эээх…