Алексей Гравицкий – Чикатило. Зверь в клетке (страница 62)

— Блядь, что он несет… Сука! — не сдержался Липягин.

— Погодите, Эдуард Константинович, он еще героем у нас станет, — подлил масла в огонь один из оперов.

— Писатель Агата Кристи предлагает злодеев-маньяков ссылать на необитаемые острова. Я прошу сослать меня, как Наполеона, погубившего миллионы жизней, на остров, — продолжал Чикатило.

— Его бы к Амбалу и Жоре-греку, — буркнул Липягин. — Чтобы паяльник в жопу до самого провода засунули — и на час там забыли.

— В том, что эту хуйню по телику показывают, виноват не он, а те, кто это снял, подготовил и в эфир выпустил, — покачал головой Ковалев. — Вот это зло похуже потрошителя будет. Они у народа ум убьют, понял?

— Ну… — кивнул Липягин.

— А раз понял — наливай!

— И, может быть, со мной на остров поедет моя многострадальная подруга, жена Фенечка, — произнес между тем Чикатило с экрана. — Разлучила нас с Фенечкой злая стихия строек коммунизма, лишила меня солнца и воздуха, что дается нам от Бога… Истоптали-порвали выращенные мной цветы жизни, а мою жизнь загубили — загнали меня в психушку и в тюрьму.

— Тварь! — сказал, будто сплюнул, Липягин, выключил телевизор и потянулся за бутылкой.

Стоял тот ранний утренний час, когда город спал, и на улицах появлялись разве что шаркающие метлами дворники. Витвицкий медленно брел по тротуару, мимо закрытого еще гастронома, мимо стенда с газетами. Газеты пестрели громкими заголовками, по законам новой журналистской моды привлекая внимание:

«„Ростовский потрошитель“ пойман!»

«Кровавый маньяк за решеткой».

Витвицкий остановился, принялся читать фамилии тех, кто ловил Чикатило: Брагин, Кесаев, Ковалев, Горюнов, Липягин… Буквы поплыли перед глазами. Все правильно, у каждой победы есть свои герои. Как правило те, кто заметнее, или те, кто вовремя подсуетился.

Виталий Иннокентьевич несколько долгих мгновений стоял перед стендом, затем, повинуясь внезапному порыву, сорвал с него одну из газет, с ненавистью скомкал, но на этом запал его иссяк, и капитан так и побрел дальше с газетным комком в руке. Дойдя до арки, он свернул во двор.

Чикатило проснулся и открыл глаза. Он, размечтавшись, лежал на койке. Одиночную камеру заливало утреннее солнце, пробивающееся сквозь решетку. На полу лежали солнечные квадраты. По ним, как по классикам, прыгала на одной ноге девочка в пальтишке. Чикатило пригляделся и быстро облизнул губы. Девочку звали Леночка, и ее не могло здесь быть. Она умерла в далеком семьдесят восьмом году. Сколько ей было тогда? Девять? Сколько ей было бы сейчас?

Заскрежетал ключ в замке. Чикатило перевел взгляд на дверь, быстро посмотрел на солнечные квадраты на полу, но Леночки уже не было. Нелепое видение.

Распахнулась дверь, в камеру вошли конвоиры и прокурор. Лица у них были серьезные, без эмоций и никак не сочетались с солнечным утром.

— Чикатило Андрей Романович? — официально произнес прокурор.

Чикатило сел на койке, ощупью нашарил на столике очки, надел. В отличие от Леночки, эти визитеры выглядели более чем реально.

— Кто вы? Что вам нужно? — спросил он.

— Одевайтесь. Вы поедете с нами, — сказал прокурор.

— Куда? Зачем? А? — непонимающе завертел головой Чикатило, пытаясь разом охватить взглядом лица всех вошедших в камеру людей.

— Вы подавали прошение о помиловании? — уточнил прокурор. — По вашему делу есть ответ.

Сказанное дошло до него не сразу. «Прошение о помиловании», «есть ответ». Он встал и принялся торопливо одеваться. Вдруг замер, натягивая штаны.

— А какой ответ? Журналистка… Алена, она обещала…

— Вы все узнаете, — сухо сказал прокурор. — Пойдемте.

Чикатило поспешно надел робу, застегнул пуговицы и направился к двери, аккуратно обходя солнечные квадраты на полу. Прокурор вышел первым, за ним конвоиры. Уже в дверях на пороге, последним выходя из камеры, повинуясь какому-то неведомому порыву, он обернулся. Леночка снова стояла на солнечных квадратах, только теперь она перестала прыгать и пристально смотрела на своего убийцу.

— Руки за спину!

Чикатило вздрогнул, заложил руки за спину и вышел из камеры. С лязгом закрылась дверь. На столе в камере осталась лежать газета с его интервью, некоторые строчки в котором были подчеркнуты карандашом.

Посреди двора стоял «уазик» с зарешеченным отсеком для перевозки преступников. Конвоиры вывели Чикатило, следом вышел прокурор.

Один из конвоиров подошел к машине, отпер зарешеченную дверцу:

— Осужденный Чикатило, в машину!

Чикатило полез было внутрь.

— Дедушка Андрей! — сзади прозвучал детский голос.

Чикатило обернулся, запнулся. У дверей СИЗО стояла Леночка, голова ее была повернута к нему, будто девочка хотела посмотреть на своего убийцу, но увидеть его она не могла: глаза были завязаны.

Он сглотнул.

— А у вас правда дома целая коробка жвачки есть? — невинно спросила она.

Чикатило поспешно полез в машину, но запнулся о порожек и чуть не упал. Конвоиры подхватили под локти, помогли влезть. Дверь в отсек для заключенных захлопнулась. Конвоиры и прокурор сели в «уазик», и машина выехала со двора СИЗО.

Чикатило посмотрел назад сквозь зарешеченное окошко. Леночка стояла все так же, посреди двора, продолжая смотреть вслед уезжающей машине завязанными глазами.

Витвицкий неспешно шел через двор с газетой в руке. Он привычно остановился под деревом и посмотрел на окна коммуналки Овсянниковой. Что он хотел увидеть там, в окнах нежилой комнаты? Зачем он пришел сюда вновь?

Ответов не было. Капитан сел на скамейку, так и не выпустив из рук дурацкую газету, и снова с надеждой поглядел на окна.

Артист Боярский не зря пел: «Все пройдет — и печаль, и радость». Все действительно прошло. Пора перестать врать себе. Пора возвращаться в Москву.

Виталий Иннокентьевич уже собрался было встать и уйти, когда в утренней тишине раздалось легкое постукивание женских каблучков. Витвицкий обернулся и едва не задохнулся от нахлынувших эмоций.

Через двор шла Ирина Овсянникова. В плаще, беретике, с небольшим дорожным чемоданчиком в руках. У нее было усталое лицо человека, не спавшего ночь.

Капитан встал со скамейки, окликнул внезапно охрипшим голосом:

— Ира…

Она подошла ближе, остановилась. Он бросился к ней, обнял. Ирина не оттолкнула. Он улыбнулся этому, попытался поцеловать, но она чуть отстранилась.

— Его поймали, да? — спросила тихо и просто.

Виталий расправил газету, показал заголовок. Ира прочла, снова смяла газету, с ненавистью швырнула в урну.

Витвицкий растерянно глядел на любимую женщину, не зная, чего от нее теперь ждать. Ира посмотрела на него и грустно улыбнулась:

— Пойдем домой.

14 февраля 1994 года 

— Осужденный Чикатило, прямо, — холодно скомандовал конвоир.

Чикатило переступил порог и вошел в большую комнату. У стены стоял стол, за ним сидели офицер охраны и врач. Присутствие последнего добавило Чикатило тревоги.

Прокурор и конвоиры вошли следом. Тихо хлопнула дверь. Прокурор прошел вперед и присоединился к сидящим за столом.

Чикатило по-прежнему стоял посреди комнаты, не зная, как себя вести.

— Осужденный Чикатило, вы подавали прошение о помиловании на имя президента Российской Федерации Ельцина Бориса Николаевича, — официально-монотонно забубнил прокурор.

— Подавал! — оживился Чикатило. — Мне не хочется уходить из жизни, оставлять мою жену — подругу тяжелых многих лет, больную, беспомощную, она не переживет. Три года пытаются внушить мне и всему мировому общественному мнению, что Чикатило — преступник, насильник, убийца, людоед…

Сидящие за столом переглянулись, офицер охраны поморщился. Чикатило вошел во вкус и говорил теперь уверенно, с напором, будто перед журналистской камерой:

— Без всяких фактов и доказательств! В погоне за сенсацией никто не замечает голословных, надуманных утверждений. Содержат меня, больного человека, в камере смертника, по сфабрикованному делу, без суда и без следствия…

— Довольно! — громко оборвал его прокурор. — Вам отказано в помиловании.

Слова ударили по ушам, Чикатило пошатнулся. Этого не могло быть, он ведь все сделал правильно… И его интервью… Журналисты — четвертая власть… Эта девушка… Алена… Она же обещала, что все сработает.

Чикатило снял очки, заморгал часто-часто и опустил голову.

— Это немыслимо. Моя трагедия совпала с кризисом коммунизма. Я — жертва и орудие этого монстра, — заговорил он с тихим возмущением, с каждым словом все больше распаляясь, повышая голос. — Мне обещала четвертая власть! Свободная пресса! Прошу реабилитировать моих деда и отца, отменить мой смешной приговор тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года на три месяца тюрьмы за хищение того, что украли другие. Моя жизнь связана с жизнью страны! Мы — мирные люди! Не ждали агрессии Наполеона и Гитлера, но ответили партизанщиной.

Сидящие за столом снова переглянулись. Прокурор встал.