Алексей Гравицкий – Чикатило. Зверь в клетке (страница 51)

Чикатило сидел у стола, рядом стояла растерянная Фаина. Тут же сидел Горюнов, а в углу на тахте — двое испуганных соседей: старик и женщина средних лет, понятые. В комнате все было перевернуто вверх дном.

Один из оперативников потянул ящик комода. Ящик не поддался. Оперативник дернул сильнее, фасадная доска ящика с одной стороны отвалилась, наполовину выдернутый ящик повис под неправильным углом, вещи из него посыпались на пол.

— Да что же это?! — воскликнула Фаина.

— Успокойся, Фенечка. Люди работают, ищут что-то, пусть ищут, — сказал Чикатило негромко.

— Что ищут? Ты опять что-то у кого-то взял на время подержать, как тот аккумулятор?

— Клянусь тебе, я ни у кого ничего не брал. — Чикатило взял жену за руку.

— Андрей Романович задержан по подозрению в убийстве, — сухо сказал Горюнов.

Фаина побледнела, выдернула руку, зажала рот.

— Это какой-то бред! — воскликнул Чикатило. — Постеснялись бы такие вещи говорить. Тут все-таки соседи.

— Не соседи, а понятые, — поправил Горюнов. — И я ничего «такого» не сказал, Андрей Романович. Если вы не виноваты, мы принесем вам свои извинения. Если виноваты, будете отвечать по всей строгости закона.

— Бред какой-то. Это все какой-то бред… — пробубнил Чикатило.

В дверях появился Липягин с папкой подмышкой и парой ботинок в руке, в глазах его читался азарт. Майор потряс ботинками.

— Гражданин Чикатило, эти ботинки обнаружены нами у вас в прихожей. Это ваши ботинки?

— Да. А что, ходить в ботинках преступление? — спросил Чикатило со скрытой издевкой.

— Понятые, прошу обратить внимание, гражданин Чикатило признал, что это его ботинки, — сказал Липягин старику и женщине-соседке, перевернул ботинки и продемонстрировал рисунок подошвы Горюнову:

— Похоже на отпечаток в парке?

Горюнов посмотрел на подошвы, прищурился, кивнул — они и в самом деле были похожи по рисунку на след, но сказать наверняка по памяти было нельзя.

— Эксперты разберутся.

Фаина громко всхлипнула.

— Успокойся, Фенечка, — сказал Чикатило. — Я эти ботинки в ростовском универмаге лет семь назад купил. И они там не одни такие были. С тех пор наша обувная промышленность, должно быть, еще сотни тысяч таких ботинок наштамповала.

— Я смотрю, ты разговорчивый, — хмыкнул Липягин. — Посмотрим, как ты в камере заговоришь. Паша, что там у тебя?

Окликнутый Липягиным оперативник отошел от комода.

— Закончил, Эдуард Константинович. Ничего.

— Бери понятых, перемещайтесь на кухню.

Горюнов поднялся из-за стола.

— Пойдемте и мы на кухню, Андрей Романович.

Горюнов и Чикатило следом за операми вышли, Фаина хотела было последовать за ними, но Липягин остановил ее, преградив путь.

— А вы останьтесь. У меня к вам несколько вопросов.

Фаина села к столу, заняв место мужа. Майор устроился рядом, там, где сидел Горюнов.

— Ваш муж часто в командировки ездит?

— Это его работа, он снабженец и…

— Я вас не об этом спросил, — перебил Липягин Фаину. Он достал из папки лист бумаги, положил на стол. — Сможете припомнить, был ли ваш муж в командировках вот в эти даты? И если был, то где?

В это время на кухне Горюнов усадил Чикатило за стол и, дав команду операм начать обыск, как бы между прочим спросил:

— Ну что, Андрей Романович, вы по-прежнему ничего нам не хотите рассказать? Или показать?

— Я не понимаю ваших намеков и не знаю, что вы хотите найти. Нужно — ищите, — отрезал Чикатило.

— Зря вы так. Когда найдем, поздно будет, — кивнул Горюнов.

В этот момент оперативник, осматривающий ящики стола, удивленно присвистнул и обернулся к Горюнову.

— Товарищ майор, можно вас на минуточку.

Понятые с любопытством вытянули шеи. Чикатило дернулся, но остался сидеть. Горюнов подошел к столу, заглянул в ящик. Там аккуратно, один к одному было разложено не менее двух десятков остро заточенных ножей.

— Граждане понятые, подойдите, — сказал Горюнов.

Старик первым подскочил к столу, следом подошла женщина.

— Обратите внимание на эти ножи. — Горюнов посмотрел на Чикатило. — Гражданин Чикатило, чьи это ножи?

— Мои. То есть нашей семьи, — тихо ответил тот.

— Понятые, обратите внимание, гражданин Чикатило подтвердил, что это его ножи, — повысил голос Горюнов. — Гражданин Чикатило, собирайтесь. Вы поедете с нами.

1992 год

Диктофон тихо жужжал, шла запись, журналистка внимательно слушала, наклонив голову. Чикатило рассказывал спокойно, без так привычных в зале суда истерик:

— …Мы в войну жили на оккупированной территории. После боев собирали трупы по частям, в крови… И детей разорванных видел на улицах. Свист пуль, взрывы, пожары — хаты горели. Прятались в подвалах. Голодные моры, организованные режимом Сталина…

Чикатило посмотрел на журналистку, взгляд его зацепился за вырез на ее кофточке. Там, между грудей, поблескивал серебряный кулон в виде лезвия безопасной бритвы. Голос Чикатило замедлился, словно вырез на кофточке и крохотное бритвенное лезвие в ложбинке загипнотизировали его.

— В тридцать третьем году, по рассказам матери, моего старшего брата Степана в голодовку украли и съели, — хрипло, словно бы через силу, продолжил он. — И меня родители всегда предупреждали: никуда не ходить из дому. Голод и холод постоянные были в детские годы. Я умирал с голоду, лежал в бурьянах…

Диктофон щелкнул — закончилась пленка в кассете. Журналистка открыла крышечку, перевернула кассету, нажала на запись.

— Пожалуйста, продолжайте.

Чикатило сглотнул, заговорил увереннее.

— Я пострадал. От советской власти пострадал. Так и запишите. И отец мой, командир партизанского отряда, тоже. В плену был у немцев. Его американцы освободили. Его за это репрессировали, работал в лесах Коми. И дед, середняк был, трудяга, а они его раскулачили, выслали. Теперь вот до меня дошло.

— А какие у вас политические убеждения? — поинтересовалась журналистка.

— Я был двадцать пять лет в КПСС, окончил четыре университета марксизма-ленинизма. Очень переживаю, что всю свою жизнь потратил на убеждения утопические, безжизненные, оторванные от жизни… Крах идей коммунизма для меня явился личной трагедией, ударом по моим убеждениям… — Чикатило сделал паузу, посмотрел на лезвие между грудей журналистки и закончил фразу: — Осталась одна тревога.

Витвицкий сидел на лавочке под окнами Овсянниковой, смотрел перед собой, погруженный в раздумья. Стемнело, в доме зажглись огни, только в комнате Ирины окна остались темными.

— Виталий Иннокентьевич? — женский голос вывел Витвицкого из оцепенения.

Он поднялся с лавочки, обернулся. К нему подошла соседка Овсянниковой по коммуналке.

— А вы чего здесь?

Витвицкий, застигнутый врасплох, не знал, что ответить.

— Да я вот…

— Вы Иру ждете? А вы что, не знаете — она же уехала.

— К родителям? Или к бабушке? — спросил Витвицкий.

— Нет. В другой город вроде. Сказала, ей надо. А вы не знали?

— Она не сказала, где ее искать? Или когда вернется? Может быть, телефон оставила? — снова спросил Витвицкий.