Алексей Гравицкий – Чикатило. Явление зверя (страница 65)
– Мам, а что с отцом?
Фаина потерла лицо, приходя в себя.
– А что с отцом?
Она повернула голову. На кровати рядом лежало смятое одеяло, подушка со следом от головы, но мужа не было.
– Где он? – насторожилась Фаина.
– На кухне…
На кухне горел свет, дверь была приоткрыта. Фаина вслед за дочерью тихо, на цыпочках, стараясь не шуметь, шла по темному коридору, пока в проем не стало видно Чикатило.
Фаина замерла. Муж сидел за столом в трусах и майке, спиной к двери. Он что-то делал, но что именно – не было видно. Жена сделала еще один осторожный шаг, затем еще один. От двери стало видно, что перед Чикатило на столе лежал моток шпагата, нож и оберточная бумага. Чикатило быстрыми, уверенными движениями обвязывал рулончики бумаги шпагатом, ловко вязал узлы, точным взмахом ножа обрезая лишнее.
Нехитрое это занятие посреди ночи казалось пугающе бессмысленным.
– Андрей, ты что? – прошептала Фаина.
Чикатило застыл, словно насекомое, которое притворяется мертвым, потом медленно повернул голову и посмотрел на жену и дочь. Взгляд его был стеклянным, он промычал что-то невнятное.
– Тебе же завтра рано вставать… – растерянно прошептала женщина.
И от этой заботливой растерянности Чикатило «отмер». Чтобы оценить ситуацию и то, как она выглядит со стороны близких, ему хватило секунды. Чикатило положил на стол нож и вымученно улыбнулся:
– Да я вот… Мне же новую должность предложили… Опять по снабжению, – мягко, будто извиняясь, проговорил он. – Вспоминаю утраченные навыки, так сказать.
– В три часа ночи?..
– А что делать? Новая жизнь у нас теперь будет, Фенечка. Теперь будет новая жизнь…
Чикатило улыбнулся.
На другое утро Чикатило пришел в РОВД и написал заявление о вступлении в ДНД – добровольную народную дружину. Теперь заявление лежало на столе перед командиром дружины, а сам командир очень внимательно разглядывал Чикатило.
– Скажите-ка, Андрей Романович, а почему вы решили вступить в ряды ДНД?
– Мне кажется, каждый советский человек должен отдавать долг своей родине всеми средствами, какими может.
От пафосной фразы командир скривился, будто съел дольку лимона.
– Ишь ты! Говорите – прям как газетную статью читаете.
– Так я их писал… – мягко улыбнулся Чикатило, – ну, статьи газетные. Был внештатным корреспондентом, так сказать.
– А теперь, значит, во внештатные сотрудники милиции? Экий вы разносторонний. Ну, хорошо. А если не по писаному, а по-простому, по-человечески. Зачем вам это?
– По-простому… – Чикатило посерьезнел. – Знаете, у меня двое детей. Сын и дочка. Хочу сделать все, чтобы они могли спокойно ходить по улице хоть днем, хоть ночью и чувствовать себя при этом в безопасности.
Командир внимательно посмотрел на Чикатило, кивнул и перевел взгляд на документы. Что-то в этом человеке вызывало у него сомнение, но что именно, уловить он никак не мог.
– У вас, я смотрю, повышение по службе. Вы теперь начальник отдела. Новые служебные обязанности, новые нюансы, а тут еще такая нагрузка – работа дружинника… Это ведь не прогулки по парку. Уверены, что справитесь?
– Справлюсь, – горячо пообещал мужчина.
– Ну, смотрите, – принял наконец решение командир и полез в ящик стола.
Оттуда он извлек чистое удостоверение, печать и красную повязку с надписью «дружинник». Заполнив удостоверение, расписался, приложил печать и встал из-за стола. Чикатило, чувствуя торжественность момента, поднялся следом.
– Чикатило Андрей Романович, поздравляю вас с вступлением в ряды добровольной народной дружины, – официально произнес командир, вручил Чикатило повязку и удостоверение, пожал руку. – Удачи вам на поприще охраны порядка.
Дверь кабинета начальника Липягин открывал без трепета, но с любопытством. Ковалев только-только вернулся из Москвы и сразу вызвал к себе зама.
– Тук-тук, – сказал майор, заглядывая в кабинет.
Сидящий за столом Ковалев шутливого тона не поддержал, указал на стулья перед собой.
– Проходи, садись.
Липягин закрыл дверь, сел к столу, прикидывая, что стало причиной столь серьезного настроения: в Москве что-то не так пошло? Или он в отсутствие начальства где-то набедокурил?
– Как в Москве, Александр Семеныч? Что сказали? – решил начать с самой безопасной версии Липягин.
– К ордену боевого Красного Знамени тебя представить хотят, – с мрачным сарказмом буркнул полковник. – Что там скажут? Вот…
И он протянул Липягину папку. Майор потянул тесемку, раскрыл папку, быстро побежал глазами по тексту.
– Это чего?
– Того, – буркнул Ковалев. – Изучи на досуге и донеси до сведения всего состава.
Липягин перевернул пару страниц:
– Это Кесаев, что ли, намудрил?
– Кесаев придумал, – кивнул Ковалев, – а в Москве одобрили. Так что у нас теперь боевая операция. «Лесополоса»! Все строго по регламенту, никакой отсебятины и импровизации. Системный подход.
– Значит, пляшем под московскую дудку? – нахмурился Липягин. – А с «дураками» чего?
– Чего с «дураками»? Оформляй «за недоказанностью» и отпускай, – сердито махнул рукой Ковалев. – Сколько можно их кормить за казенный счет?
Приказ долетел до СИЗО без проволочек. Их отпустили на следующее утро. Шеин стоял у зарешеченного окошка и глядел, как милиционер в окошке выкладывает перед ним личные вещи.
Рядом топтался уже прошедший процедуру Жарков. Через плечо с любопытством заглядывал Тарасюк. В стороне у стены ждал усатый конвоир.
– …Часы «Старт» на кожаном ремешке. Нож перочинный, – закончил перечисление милиционер в окошке и протянул Шеину бумагу. – Распишитесь.
Шеин забрал вещи – все было на месте, ничего не пропало – и начирикал под списком корявенькую загогулину, отдаленно напоминавшую букву Ш. Он не успел еще отойти, застегивал на запястье часы, как в окошко проворно втиснулся Тарасюк.
– Мое давай!
…А после усатый вывел их на двор и повел к воротам. Шеин глядел на бывших однокашников. Только теперь, при дневном свете, стало видно, насколько они бледные, в помятой одежде, с отросшими, взъерошенными волосами.
Тарасюк весело подмигнул Шеину, обогнал усатого конвоира, развернулся к нему лицом и принялся дурашливо приплясывать, напевая:
– Иди уже, – прервал песнопение конвоир, – под звуки нестареющего вальса.
Он остановился у ворот, отпер калитку, вышел, придерживая дверь, и выпустил Шеина, Жаркова и Тарасюка.
– Все, голуби, свободны. Гуляйте. И не дай вам бог снова у нас оказаться.
Усатый зашел обратно в калитку, с лязгом запер ее.
Жарков, Шеин и Тарасюк остались у ворот одни. Перед ними снова был огромный мир и полная свобода, а они переминались с ноги на ногу, боязливо озирались и поглядывали на редких прохожих и машины так, словно видели их в первый раз в жизни. Они были растерянны и подавлены, Шеин чувствовал это в себе, чувствовал в приятелях, только не умел сказать.
– Ну, шо? Куреха есть у кого? – прервал молчание Жарков.
– Пошел ты… – грубо отмахнулся от приятеля Шеин, памятуя о прежних обидах, каких немало было на допросах. – Стукач хуев.
– Сам стукач, – огрызнулся Жарков.