Алексей Гравицкий – Чикатило. Явление зверя (страница 45)
– Я шо, не по-русски сказал? Или ты, как старый вор в законе, только по фене ботаешь? Могу и так: шементом мне ламку в ажур, черт мурловый!
Гризамов снова толкнул Кравченко. Тот медленно, нехотя встал. Он оказался не мелким, высоким даже. Гризамов чуть присел, сжал кулаки, готовый к драке. Но Кравченко, не глядя на него, взял со стола матрас и постельное белье, перешагнул через лавку, подошел к шконке и принялся заправлять. Такое уж точно мог сделать только терпила.
Гризамов поглядел на сокамерника с выражением брезгливости и отвращения.
– Ты шо, в натуре, мятый, как дойка коровья? Может, и за щеку примешь без базара?
Заправлявший простыню Кравченко вдруг резко развернулся и ударил Гризамова кулаком в лицо. Удар вышел настолько быстрым, сильным и неожиданным, что тот отшатнулся и полетел через скамейку. Со стола со звоном посыпались кружка, тарелка, еще какая-то мелочь.
Гризамов мгновенно подскочил на ноги, отступил на пару шагов и тронул лицо. Нос отозвался болью, на пальцах осталась кровь. Гризамов с ненавистью поглядел на Кравченко.
– Сука! – процедил тот сквозь зубы. Он стоял перед Гризамовым злой и угрюмый, но не нападал. – Тебе следак что, откос обещал, если меня прессанешь?! Я зону топтал, я эти прогоны знаю. Ты ж из блатных, а на ментовскую хуйню повелся, да? Своему корешу намек оглоблей сделал…
– Кто тут кореш? Ты, шо ли, лохмач драный? – перебил Гризамов. – У тебя на лобешнике сто семнадцатая горит, а на жопе три короны!
Он отпихнул ногой валяющуюся на полу кружку, чтобы не мешалась под ногами, и принял бойцовскую стойку.
– Тебе следак напел, а ты уши подставил под сранье ментовское, – упавшим голосом произнес Кравченко. – Не убивал я никого. Девочку ту пальцем не тронул.
– Шо? – Гризамов страшно и зло оскалился, показывая желтые зубы. – А еще бы ты сознался, падла…
– Матерью клянусь! Не я! Вот сдохнуть мне – не трогал ее!
– Да хоть жопой своей клянись, – ухмыльнулся Гризамов. Чем больше он глядел на сокамерника, тем больше утверждался в своей правоте. – Ты – лохмач, морда тряпочная. Ни хуя тебе веры нет.
– Тогда можешь пиздить. Мне похуй.
Эти спокойно произнесенные слова сработали не хуже спусковой пружины. Гризамов с рычанием бросился на сокамерника и ударил его кулаком под дых. А когда тот согнулся от боли, добавил локтем по спине, вкладывая в удар обиду за разбитый нос. Кравченко со стоном повалился на пол. Теперь он был безопасен, и Гризамов принялся бить его ногами, норовя попасть по почкам.
– Кровью ссать будешь, гнида! – яростно орал он. – Кровью!
Витвицкий чувствовал себя удовлетворенным и опустошенным одновременно. С одной стороны, он был доволен полученным результатом, с другой – непростые разговоры, тряские поезда и паршивая погода его изрядно вымотали. Капитану казалось, что в этой командировке он промерз насквозь, поэтому даже сейчас по теплому коридору ростовского УВД он шел в плаще.
Первым, кого он встретил, не считая дежурного на входе, оказался Кесаев. Полковник вышел ему навстречу, бегло окинул с ног до головы, задержав взгляд на чемодане и папке в руках подчиненного.
– А, Виталий Иннокентьевич. С возвращением, – приветствовал он. – Вы, я гляжу, прямо с поезда. Ну как, успешно?
– Да, – Витвицкий поставил на пол чемодан, поспешно протянул начальнику папку и заговорил часто, хоть и не без гордости: – Вот отчет с протоколом допроса Гризамова. Он сознался, что по уговору со следователем Липягиным регулярно избивал в камере Кравченко, добиваясь от него признательных показаний по делу Закотновой.
– Очень хорошо, товарищ капитан, – Кесаев спокойно принял папку. – Видите, а вы говорили, что это работа не для вас.
– Я там отметил большую помощь, которую оказал мне начальник оперчасти майор Гаврилов, – поторопился добавить капитан. – Можно сделать так, чтобы о его участии узнали в Москве? В Заполярье климат суровый, он хотел бы перевестись…
Кесаев нахмурился, в мгновение растеряв все свое благодушие. Заметив такую перемену, Витвицкий умолк.
– То есть «ты мне, я тебе», да? Я вас правильно понял? – уточнил полковник с недобрым прищуром.
– Без него… – начал было Витвицкий.
– Начальник оперчасти лагеря обязан, – резко оборвал Кесаев, – вы слышите, товарищ капитан?! Обязан оказывать вам всяческое содействие! А не пытаться выгадать что-то для себя.
– Да он не пытался… – совсем растерялся Витвицкий. – Я…
– Каждый раз я в вас разочаровываюсь, Виталий Иннокентьевич.
– Но…
– Свободны! – сухо бросил начальник и зашагал по коридору.
Витвицкий смотрел ему вслед, нервно покусывая губу, но на этом его злоключения не закончились.
– А, капитан, с возвращением, – раздался рядом голос Горюнова.
Витвицкий обернулся, неприязненно посмотрел на майора. Он был последним человеком, которого Витвицкому хотелось бы сейчас видеть. На лице Горюнова играла вежливая улыбка, но в глазах его неприязни было не меньше, чем у Витвицкого.
– Что ж ты, Виталий Иннокентьевич, меня перед начальством подставляешь? – сквозь зубы зло процедил Горюнов, подходя ближе.
Витвицкий поднял чемодан.
– Оставьте меня в покое, Олег Николаевич. Я устал от ваших тайн мадридского двора.
Он попытался уйти, но майор заступил ему дорогу.
– Ишь ты! Устал он.
Витвицкий снова попробовал обойти Горюнова. Но майор не пропустил, более того – схватил за плечо, буквально требуя внимания. Это уже было слишком. Витвицкий не терпел тактильных контактов с посторонними. Он замер на секунду, глядя на руку мужчины, вцепившиеся в плечо пальцы, а затем внезапно даже для себя отвесил ему пощечину.
Горюнов от неожиданности отпустил руку капитана и ошалело вытаращился на Витвицкого. А тот, опустив глаза, обошел майора стороной и быстро пошел прочь.
Весть о возвращении Витвицкого дошла и до Ковалева, а вместе с тем птичка на хвосте принесла Александру Семеновичу и результат поездки капитана, потому в кабинет Кесаева он ворвался в бешенстве.
Москвич сидел над папкой, что передал ему Витвицкий, и с интересом изучал документы. На ростовского коллегу он поднял спокойный вопросительный взгляд.
– Потрудитесь объяснить, что все это значит, товарищ полковник? – рявкнул Ковалев вместо приветствия.
– У меня к вам тот же вопрос, товарищ полковник, – Кесаев с тем же непрошибаемым спокойствием закрыл папку.
– Я по-хорошему просил вас. А вы решили под управление копать? – Ковалев тщетно пытался сдержаться, но вместо этого только распалялся с каждым словом все больше.
– А я и занимаюсь нашим делом, Александр Семенович, – яростные выпады Ковалева лишь укрепляли спокойствие мужчины. – Я теперь практически уверен, что дело Лены Закотновой имеет к нашему делу прямое отношение. А Кравченко наказан за преступление, которого не совершал.
Ковалев посмотрел на Кесаева с ненавистью:
– Чистоплюй! – сказал он, будто сплюнул. – Ты родителей этой Леночки видел? Нет? Их опрашивать не рискнул? А не хочешь к ним сходить и им это вот все в лицо повторить?
– У меня есть доказательство того, что признательные показания Кравченко дал под набоем.
Кесаев сохранял спокойствие, а Ковалев чуть не задыхался от бешенства.
– Ты еще скажи, что это я из него признания выбивать приказал, – процедил он. – А лучше – что сам их выбивал! Чего уж мелочиться!
– Этого я не говорил.
– А даже если б это и так было! – полковника уже несло. – Ты мне что хочешь сказать, что Кравченко овечка невинная? Ему семнадцать лет было, когда он точно так же девочку десятилетнюю изнасиловал, убил и на огороде прикопал.
– Он за это отбыл положенное наказание, – в голосе Кесаева впервые с начала разговора прозвучали стальные нотки.
– А потом получил заслуженную высшую меру за убийство Лены Закотновой, – зло бросил Ковалев, глядя в глаза московскому следаку.
Какое-то время они ненавидяще буровили друг друга взглядами, будто испытывая на прочность.
– Я сомневаюсь, что это так, товарищ полковник, – нарушил затянувшееся молчание Кесаев. – И даю вам честное слово – слово офицера, – что найду настоящего убийцу и, если подтвердятся мои сомнения, добьюсь реабилитации Кравченко.
Упершись в непробиваемость полковника, Ковалев окончательно растерял запал, только усмехнулся с усталой злостью:
– Настоящие убийцы у тебя в камере сидят!
И пошел к дверям. В последний момент обернулся сказать что-то, но, посмотрев на Кесаева, лишь устало отмахнулся и вышел.
Пять лет назад в этом самом кабинете, отданном сейчас в распоряжение московской группы, у окна стоял Виктор Косачев и пустым взглядом смотрел на серый пейзаж за окном.
Он представлял себе серую промозглую камеру и сидящего на нарах Кравченко. Представлял его опустошенный взгляд. Вот сейчас лязгнет замок, откроется дверь камеры, Кравченко поднимется с нар, словно в забытьи, повернется лицом к стене, заведет руки за спину. А потом его поведут по коридору с тупиком в конце…
Следователь представлял себе все это очень живо, будто видел наяву. Только легче не становилось. Поверх идущего по коридору убийцы всплывал образ мертвой маленькой девочки, страшно истерзанное, изувеченное ее тельце. У этой Леночки впереди была целая жизнь, которая незаслуженно, непостижимо оборвалась по нелепой прихоти какого-то урода. И что теперь от того, что урода этого расстреляют? Ведь прерванная жизнь после расстрела не возобновится. И родным Леночки не станет легче.