Алексей Грачев – Выявить и задержать... (страница 35)

— Зачем в Андроново собрался? — спросил Костя, придавив край плаща сапогом. — Не в совхоз наниматься? Или к агроному Фомичеву за советом?

Вот теперь Филипп пришел в себя, развернулся:

— Ты ответишь, товарищ Пахомов. Мальчишка!.. Мне скоро сорок, и я не позволю...

Костя присел на корточки, постукал дулом о затылок, поросший слипшимися волосами:

— Зачем у тебя под кроватью в зимовке поповская ряса? Ну-ка, быстро отвечай!

— При реквизиции, — прохрипел Филипп.

— При реквизиции... А фальшивая борода?

— В спектакле хотел играть у нас в Ченцах, в клубе.

— Артист, значит... Ну, а типографский шрифт?

Филипп сплюнул, выругался тихо, как бы этим давая понять, что вопросы Кости глупы и не нужны.

— Из армии привез. Хотел учиться.

Дверь открылась, показалась голова старухи, наверное, обеспокоенной шумом в сенях, голосами, в которых не было и намека на то, что встретились два товарища.

— Филя, обед я тебе готовлю.

— Уйди, — рыкнул Филипп. — Не до тебя, бабка...

Старуха с необыкновенной проворностью закрыла дверь. Костя покачал головой, все так же не давая возможности Филиппу подняться с пола.

— Зря ты кричишь на старую. Она добрая и рассказчица хорошая. Рассказывала, как с Осой песни ты в зимовке, на манер скворца, распевал недавно.

— Ты что это? — Овинов согнулся на полу, вытянул шею, выискивая лихорадочно поблескивающими глазами лицо Кости. От него пахнуло потом, сивухой, табаком: — Сам знаешь, что с этим шутки плохие.

— А что там шутить. — Костя мотнул головой на зимовку: — Отпечатки пальцев Осы в розыске имеются. А тут я собрал окурки. Дактилоскоп подскажет, спал у тебя в зимовке Ефрем или бабка это сочинила.

Это слово «дактилоскоп», видимо, потрясло и обескуражило волостного милиционера.

— Ну, ладно, — глухо проговорил он, — твоя взяла. И-эх ты! — с огорчением воскликнул он. — Видит бог, что не по своей я воле с ними. Запугали, стращали Серегой Лавровым, которого Срубов Васька застрелил за чашкой чая. Вот и пришлось.

— Ну, давай-ка по делу теперь, — оборвал его Костя. — Где берешь пироксилин и патроны и куда, к кому должен был отвезти?

Овинов молчал, точно прислушивался к тихим шагам старухи за дверью. Может, она даже подслушивала разговор.

Костя осторожно постукал теперь рукоятью по щетинистому с сединой затылку Овинова, с ненавистью глядя на этого человека, опозорившего славное имя советского милиционера.

— Выбирай — или я тебя повезу в уезд на суд скорый и карающий. А прежде тебя занесут на черную доску советской милиции за предательство. Или скажешь, где берешь и кому куда повезешь. И где сейчас Симка? — прибавил он быстро, вглядываясь в лицо Филиппа.

Тот дернулся — имя испугало его. Проговорил с усилием:

— Разве Симка будет ждать?.. И-эх ты! — опять с огорчением воскликнул он, повозившись, постукав сапогами об пол. — Собирался ведь я смыться из волости. Завтра бы и покатил в город, там по чугунке и — будь ты проклята вся эта жизнь...

Костя опять шевельнул его рукоятью. Вот теперь он признался неохотно:

— На базаре покупаю пироксилин. Патроны выменял на брючную материю. А материю они дали, из банды. Везти надо было еще вчера или сегодня к полудню. В сушилку Мышковых, у Андронова. Кто ждать там будет, не знаю. Разные бывают. У них связных много.

— Думал, верно, на деда Федота?

Филипп выругался тоскующе, проворчал:

— Всё уже узнали... И-эх ты...

— Банда где скрывается сейчас, знаешь?

Теперь тот даже рассмеялся злобно, скривил рот:

— Думаешь, они мне докладывают?

Он обернулся на стук двери, и глаза его при виде Саньки Клязьмина, вставшего на пороге, вылупились:

— Это что ж, товарищ Пахомов? — заикаясь даже, спросил он Костю. — Этот самогонщик...

— Был самогонщик... — ответил Костя. — Давай подымайся, бери патроны с пироксилином и поедем в Андроново.

4

В сушилке, затопленной со всех сторон весенними водами, было пусто. Внутри, сквозь земляной пол, тоже проступала влага — пахло сыростью, плесенью, гарью. Дверцы в «боровах» были распахнуты, и топки чернели угрюмо. Несгоревшие головни в них казались обломками зубов, покрытых пеплом и ржавой золой.

Лошадь оставили поодаль, привязанной к кусту молодых березок. Сами расположились у одной из топок. Кое-как разожгли огонь и стали ждать, молча, ежась от порывов ветра, вольно гуляющего по сушилке. В открытую дверь виднелась равнина, все так же мерцающая и дрожащая, подступающая на горизонте к селу Никульскому. Поблескивали в лучах оседающего солнца купола церкви. Белесоватые тучи, смыкаясь, пеленали их и, как бы не выдержав тяги, опускались на холмы, на крыши крестьянских изб.

Филипп вроде как был безучастен к тому, что случилось, и, смежая глаза, подремывал. Только раз, точно разбуженный кошмарным сном, вспомнил опять свое:

— Эх ты... Как был в городе, подумал смыться. Мол, брошу лошадь у вокзала, сяду в вагон и укачу. Ищи ветра в поле. Да и чего меня было бы искать.

И глянул на Костю, ожидая от него ответа. Костя не отозвался, а Санька нагнулся к куску доски, стал обламывать лучину. Этот хруст заставил Филиппа нервно потереть руки. Может, ему в треске послышались выстрелы. Прибавил глухо:

— Конечно, чего теперь... Мне всегда так в жизни. Не столько везет, сколько не везет...

— Помолчи лучше, — посоветовал Костя. — Будет время у тебя еще говорить.

— Хорошо-хорошо, — торопливо отозвался Филипп и опять потер руки.

Часа через полтора на тропе, ведущей к Андронову, показалась лошадь. Еще издали послышалась унылая ругань возницы.

— Это не Симка, — приглядываясь, сказал Филипп. — Это Шаховкин Егор, бывший урядник. Уж не он ли за патронами?

— Из «темняков», что ли? — спросил Костя.

Филипп подумал немного, признался:

— Из «темняков».

— Выйдешь и спросишь, куда Шаховкин собрался ехать, если и верно он за патронами. Да не примись мычать или сигналы светить глазами, — предупредил Костя, покачав в ладони кольт. — Наше дело такое — и о себе надо думать.

— Это не беспокойтесь, товарищ Пахомов, — пообещал Филипп. — Понимаю сам, что к чему. На днях вон дезертира гнал в уезд, так же наказывал рот держать закрытым...

Он вышел на улицу, встал против двери, с заложенными за спину руками. Зачавкала грязь под копытами, завизжали втулки, и весь этот шум покрылся басом Шаховкина:

— Какого же черта ты, Филипп?.. Второй раз еду в сушилку. Вчерась был... Привез патроны да пироксилин?

— Привез... Ты, что ли, доставишь?

— Ты, что ли, — зашлепали шаги по воде. — Черт бы брал...

— А куда повезешь?

— И это не твое дело, — опять заорал Шаховкин.

Он появился на пороге в распахнутой шубе, сбитой на затылок каракулевой шапке. На лбу темнела прядка коротко стриженных волос, лицо было багровое от ветра. Вот он увидел Костю, Саньку и подался назад.

— Заходи, Шаховкин, — сказал Костя, держа руку с кольтом на колене. — Погрейся у топки. Оружие есть — выкладывай...

— Какое же у крестьянина оружие, — наконец-то вымолвил растерянно Шаховкин.

Он оглянулся на Филиппа, тяжело ступая, прошел к топке, присел на корточки. Вглядевшись в Саньку, сказал умышленно бодро:

— Эге-ге. Да это Саня Клязьмин из Игумнова. Батьку твоего и мать хорошо знаю... И тебя, паренек, — обернулся он к Косте с фальшивой улыбкой, — тоже вспомнил. — В трактире мы толковали...

— Ну да, было такое дело.