Алексей Грачев – Выявить и задержать... (страница 32)

Так думает про себя Зародов и чуть улыбается.

— Смеяться нечему, — слышит он чей-то сердитый голос.

Разглядели, значит. Верно — не до смеху. Он двигает желваками скул, тревожа ноющий зуб, и устало смежает глаза. Верно, смеяться нечему. «Советская власть недосева не потерпит».

— А вот этот паренек, кузнец, — перекрывает голоса тонким криком Воронова, жена красноармейца, — обещал, будто ты, Афанасий Власьевич, найдешь нам семян на замен уворованных.

И ткнула пальцем в Костю. Руки ее нервно затянули коски платка, а рано поблекшие губы поджались обидчиво. Дескать, вот сказала, а теперь послушаю.

Зародов поднялся, оглядел собравшихся. И резко кулаком — в дым табачный, в вонь от ягнишек, в запах навоза и кладбищенской земли:

— Я вам не Кроваткин и не Срубов. — Лицо его мрачно, слова, как омытые быстрой водой камни на берегу реки, увесисты, гладки. — У меня нет амбаров и риг, бондарских мастерских, паточных заведений, терочных. И зерна в сусеках нет. А есть разоренная житница да дом не богаче этого вот, — мотнул он головой. — А дочкам по утрам картошку в «стукалку».

И умолк. А тишина в избе — такая, что хозяйка полошится и сует голову в ситцевый занавес, отделяющий куть от остальной избы. Ей, наверное, показалось, что все покинули избу, сняв сапоги, на цыпочках. Открывает рот — хакает, вроде как смеется, и исчезает опять за ситцем. Зародов обернулся к Косте. Сидел Костя у печи — с одного боку Санька, с другого Колоколов, впереди в ряд на скамье волостные милиционеры. Дула их винтовок приставлены к ногам, как частокол забора.

— Не я, а Советская власть не оставит вас без семян, — сказал точно ему одному. — Буду я у председателя уездного комитета партии, в уземотделе, у себя в Никульском соберем партийную ячейку, обсудим. Думаю, что наскребем вам зерна для запашки. Мы — Советская власть, — повторил он с какой-то твердостью. — Но не я, не Афанасий Зародов.

Он помолчал, подумал, и никто не осмелился нарушить тишину.

— Но это ладно, обоз мы составим. А если опять остановит обоз банда? Сколько может Советская власть изымать для вас, можно сказать, последнее?

И взрыв негодования в ответ. В ответ сжатые кулаки, злые лица, и топот, и ругань.

— Ага, допекло!

Зародов снова злобно сунул кулак в клубы табачного дыма.

— А то не надо посевкома. Новый комбед, ишь ты! Как тараканы в щелях будем жить! Нас не тронь. Та́к ведь на том собрании гомозились. Песенки за окном слушали про собаку, чтоб она не лаяла... А понять не могли своими башками, откуда вся эта смута ползет. Ползет из лесу, ползет от Кроваткина, от Осы да Розова. Да еще от местных господ, от Ксенофонтова, от Никифорова...

И снова ругань, топот и кулаки над головами. Волостные дружно ударили прикладами об пол, и шум стих. И со скрипом скамьи голос Ксенофонтова, полусогнутого, обиженного словами председателя волисполкома:

— А если бы, Афанасий Власьевич, с тебя сняли пинжак, какая же радость здесь?

— Пинжак, значит.

Зародов вскинул голову, прислушался к голосам детей на улице.

— Ну, да... — Ксенофонтов потоптался, с умильной улыбочкой сказал: — А ведь у Кроваткина лошадок... а у Срубова лавки, домина какой под сельсовет да почту, а у Розовых землицы сколько. Да и у самого Ефрема Жильцова, говорят, хе-хе-с... вы самолично, так сказать, — потер он зябко руки.

— Лошадок, значит.

Зародов склонил теперь голову набок, смотрел куда-то в пол, на ноги мужиков.

— А у Калины — постоялый двор. — Ксенофонтов тут вдруг вскинул руки, как в церкви на молитве: — Да ведь мое дело маленькое. Власти виднее, что с народом делать. По своим ветхим заветам, так сказать... Только я к тому, что неспроста объявились обиженные.

— Обиженные, значит.

Зародов резким рывком смахнул пиджак, раскинул его перед глазами сидящих. На подкладке — заплаты, а к ним — новые прорехи.

— Будешь ты, Ксенофонтов, носить такой пинжак?

В избе послышался смех. Кто-то из табачного дыма крикнул:

— Он такими пинжаками полы моет... за ветошку.

— Одежи у него хватит, — вставил Евдоким, а Михаил, засмеявшись, стал рассказывать:

— Васена у него намедни, на вечорке, говорят, в платье шелковом, с позументами, с газом на грудях. Говорила, будто за меру картошки выменяли у горожанки... облапошили.

— Мое это! — запальчиво вскрикнул Ксенофонтов с побагровевшим лицом. — Ай, отнять хотите, раздеть?

— Не отнимем, — махнул рукой Зародов.

Он снова надел на себя пиджак в гнетущем молчании собрания. Вдруг взмахнул кулачищем:

— Не потому они с пулями против Советской власти, что отняли пару мешков картошки или отобрали лишние хоромы под государственную контору. А потому, что отняли у них целый класс, класс угнетенных отняла большевистская партия. Батраков отняла, наемных рабочих, обездоленных нуждой. И вся банда — не обиженные просто, а осколки от кулака, от Деникина, осколки от белогвардейщины, заклятых врагов трудового крестьянства и рабочих. Ну-ка, самим теперь надо в поле выгонять лошадку. Пойдет ли Кроваткин сам пахать?..

Мужики засмеялись, загудели, а Зародов, перекрывая этот гул, бил словами, как молотом:

— Или Срубов будет гнуть спину над полоской? Нет, — уже с усмешкой сказал он, — не смогут они наравне с простым мужиком в поле. Оттого и восстание. И лозунг у них один: или мы, или они. Оттого и пули, и в лесах третий год. Им можно вернуть отнятое. Думаете, этим умаслим их?.. Нет! Потому что никогда не вернется им в руки главное богатство — класс угнетенных. И потому будут стрелять, жечь, убивать, пока мы их...

Он высоко поднял руку, и растопыренные пальцы стали сжиматься с хрустом в кулак.

Кто-то в глубине избы ахнул, кто-то заплакал. Костя покосился — плакала женщина в темном платке, с болезненным скуластым лицом. Может, родня Кроваткина или Розова. Да, не так-то легко было Зародову подымать игумновский народ против банды. Сколько из сидящих здесь так или иначе были связаны: то племяш, то крестная, то ли братейник, а то и кум.

Поднялся тут Евдоким, вытер щеки ладонями.

— А иначе, — заговорил, глядя почему-то на сельских богатеев в углу, — иначе жизни не будет. Помните, как вышло с нашим милиционером Серегой Лавровым. Сидел, пил чай. Подошел к окну Срубов, выстрелил в него из револьвера. Блюдце — в одну сторону, сам Серега — в другую. А Срубов: «Предупреждал Серегу». — Это жене, стал быть. Да и ушел, посвистывая... Ну-ка, мы его землю вспашем. Тоже вот сядешь пить чай — блюдце в одну сторону, а сам в другую.

— Да, так и будет, — вымолвил негромко его брат.

Кто-то сказал:

— Им это ничего не стоит — сколько уже душ загубили.

— Ну, а ты что думаешь, Никишин? — спросил Зародов. За спиной не сразу, но твердый голос:

— Надо кончать...

И тут послышались голоса:

— Хотелось бы спокойно пожить...

— Время весеннее... Понятно...

— Да и не за себя, за детей.

— У тебя, Никишин, берданка, кажется? — опять спросил Зародов и улыбнулся. — Помню, как на германской солдатики получали винтовки. От убитых...

— Было такое, — отозвался тоже повеселевшим вдруг голосом Никишин. — Есть бердан у меня в зимовке. Патронов только пара.

— Двух выстрелов хватит.

Зародов протянул руку:

— А у тебя, Евдоким, помнится, централка.

Евдоким качнул плечами, на которых заплаты, как генеральские аксельбанты.

— Имеется и сейчас. На всякий случай.

— И Михаил что-нибудь отыщет?

— Дробовичок, — ответил брат Евдокима. — Шумный только, как мортира...

— Еще у кого есть оружие? — обратился Зародов к собравшимся крестьянам.

Вызвалось еще несколько человек. На поднятую руку старого кузнеца Ивана Ивановича Зародов не обратил внимания. Кузней пусть управляет. Вот Авдеев его огорчил. Сидел председатель сельсовета согнув спину, пряча глаза. Детей жалеет? Но у Михаила Кузьмина их тоже лукошко. Нет, слаб Авдеев быть в Игумнове Советской властью. Осторожный, тихий. «Меня не тронь, и я не трону». Вот собрание, а молчит: дескать, пусть за меня Зародов. Пусть все идет стороной, мимо. Менять надо тебя.

А за Авдеевым, за его согнутой, как в церковном поклоне, спиной двое: дальние родственники Квасовы. Когда-то были в дезертирах на Воробьиной мельнице, вместе с Осой, со Срубовым. Потом пришли с повинной в волисполком. Попросились сами на фронт. Лишь недавно вернулись, пройдя с боями по всей России. Лица круглые, сияющие, как мытые картошины. Весельчаки и балагуры, любители выпить. Тянут руки тоже. Никто не заставляет их тянуть, навоевались вроде бы под завязку. Ну, что же... Но спросить надо.

— Почему собрались?

Один из Квасовых, усмехаясь, говорит:

— Потому что и до нас могут добраться. Слышали такие разговоры, будто в предатели нас давно зачислили. Уж лучше мы первые.

— Ну, ладно, — произносит свою любимую фразу Зародов.