Алексей Грачев – Выявить и задержать... (страница 10)

— Может быть, есть все же?

Доктора, наконец, прорвало. Он буквально завопил:

— Оставьте вы меня, господа, в покое. Я не имею отношения к политике. Мое дело лечить людей и только. Да и сам к тому же нездоров. Печень скудно источает желчь. Если у вас только это, то ничем помочь не могу...

И он даже отвесил прощальный поклон. Оса шаркнул сапогом, погладил руку.

— Не только это. Рана у меня опять, Фавст Евгеньевич, ноет. Будто бы гной там. Горит. Может, это и есть антонов огонь?

— С антоновым огнем вы бы так не ломились в дверь, — криво усмехнулся успокоившийся доктор.

Он натянул поверх пижамы халат — наверное, машинально, наверное, все еще думая о тех призрачных людях, которые могут идти сюда по доносу его знакомого.

— Ну-с, позвольте тогда глянуть.

Оса стянул с себя мундир, нижнюю несвежую рубаху, вздрогнул от прикосновения холодных пальцев Фавста Евгеньевича. Рука, кажется, еще больше заныла, и, когда доктор кончил ощупывать ее да встряхивать, спросил тревожно:

— Ну и что, доктор?

— А ничего, — устало сказал Фавст Евгеньевич, — думаю, что ничего особенного. Никакого гноя. Гной — это ваше воображение, дорогой Ефрем Яковлевич. А что ноет — нерв задет, или мышцы болезненные. А главное — весна, сырость. Станет суше — и боли кончатся. К лету нытье пройдет...

— К лету, — угрюмо повторил Оса. — Где я буду к лету, доктор, ты не знаешь? И я не знаю. Может, в яме какой заместо падали...

И слова эти развязали язык Фавсту Евгеньевичу. Склонил желтое лицо к Ефрему, задышал с брызгами слюны:

— Так зачем же, Ефрем Яковлевич? Зачем же до падали-то? Бегите прочь, бегите за границу. Из Кронштадта мятежники по льду бежали, в Финляндию. И прекрасно там будут жить. Может быть, припеваючи. Да еще в западной культуре. Не как вы сейчас, в вони, да темноте, да сырости. Или в Париж, в Стамбул, как тысячи бежали. Бегите, Ефрем Яковлевич!

Оса стал натягивать снова мундир на озябшее тело, ответил нехотя и раздраженно:

— Что нам там делать, за границами-то. Я по-немецки или по-французски не умею. На пальцах фигу строить? Да и грамотным надо, а у меня один класс и то не весь. Расписываюсь только. В голове ничего, руками — топором тяпать в подручных. В петлю там сразу забираться надо. Нет, доктор, ты меня не сласти чужеземщиной. Здесь мы родились, здесь и умирать.

— Но ведь вас же горсточка, — всплеснул руками Фавст Евгеньевич. — Война гражданская кончилась. Японцы с Дальнего Востока к вам на помощь не доберутся через Сибирь. Вас же всех прикончат за один раз. Сдайтесь тогда, что ли. Вот в газетах пишут — то тут, то там, на Украине особенно, выходят из лесов и сдаются. К тому же и зажиточные крестьяне вас теперь тоже не поддержат. Большевики на партийном съезде заменили разверстку на продналог. Крестьяне эту реформу будут приветствовать.

Оса так и вскинулся:

— Это еще что такое? Отчего приветствовать?

Доктор развел руками растерянно:

— Ну... какую-то определенную норму урожая мужик обязан будет продать государству, а остальную в свою торговлю пустит.

Оса попытался ухмыльнуться — прохрипел с усилием:

— Обман какой-нибудь, не иначе.

— Дело такое, что на обмане при нынешних обстоятельствах далеко не уедешь, — начал доктор торопливо, но Симка оборвал его угрожающе:

— Долго тут лясы точить будете... жрать бы надо. Со вчерашнего утра толкаемся на ногах.

— Да и поспать бы, — вставил Оса, подымаясь и подходя к доктору, прижавшемуся уныло к косяку двери. Он даже съежился, будто подумал, что сейчас Оса съездит его кулаком по тонкому носу, собьет пенсне. — Извините нас, Фавст Евгеньевич. — Оса взял под локоть доктора. — Только верно бает Симка: день шли и ночь шли. Поесть и поспать до вечера, а там уйдем.

— Но если придут?

— Скажете, что больные... Да и не придут, — успокоил Оса доктора. — И вот что... — Он уже усмехнулся. — Не надо в чека или в милицию. А за пристанище хлеба дадим, да еще сала, да цикория, да табачку... И если самогон хочешь с нами выпить, рады будем.

— Ну, что вы, — поднял руку доктор, тяжело вздохнул. Оглянулся на дверь: в коридоре кто-то прошел.

— Маман, у меня сломался пюпитр. Просила же достать новый.

— Дочь моя, Августа, — пояснил Фавст Евгеньевич, все так же умоляюще глядя то на Осу, то на Симку, тоже вставшего, сунувшего привычно руки в карманы брюк. — Музыке учится. А если арестуют меня? — уже искренне и с отчаянием. — Куда же она? На панель, за кусок хлеба?

— За кусок хлеба, — сказал, хмыкнув, Оса. — У нас целый каравай...

А Симка добавил насмешливо:

— Как две бабки сойдутся, так про покойников. Валяй-валяй...

Эти странные слова испугали доктора. Кивнул головой и быстренько, воровато:

— Я вас тогда в подвальчик. Шубу-то прихватите, холодновато там.

Он провел их в конец коридора, спустился по лесенке.

В подвале и впрямь было холодно, темно, держался в воздухе терпкий запах иодоформа, каких-то лекарств. Тусклый свет лампочки озарил вспухшие от сырости стены, широкий диван, обитый черной, поблескивающей кожей, какие-то тазы, шкаф с инструментами, кучу марли в углу.

— Тюфячков лишних нет, — потирая зябко руки, признался доктор. — Сами понимаете, как тряпки сейчас ценятся на рынке.

— Ничего, — махнул рукой Оса, — шубой прикроемся. — Вошей боится, — когда доктор ушел, проговорил он с тихой злобой, — боится как бы тифозную ему в дом не пустили.

— Пристрелить его надо бы, — проговорил хрипло Симка и так громко, что Оса вздрогнул. — К чему он. Чай, если б доктора́ лечили, погостоев не было бы.

— Пригодится, — ответил, помедлив. Нагнулся к мешку, выкидывая на кожу дивана хлеб, сало, кружку, штоф старинной работы, четырехгранный, из зеленого стекла с витой надписью: «Как станет свет, призвать друга себе в привет». Открыл стеклянную пробку, склонил горлышко над кружкой и удивился, увидев, как подпрыгивает струя самогона. Вроде бы не напуган был, а рука дрожала.

Зажмурившись, стал пить самогон, обжигающий кислой жгучей вонью горло. А сверху, откуда-то из глубины дома, вдруг поплыли звуки музыки. Казалось, что каждый кирпич в стене отдает дрожащий гул.

— На пианино, — пояснил Оса, ставя кружку на диван. Налил в нее новую порцию для Симки, выложил молча кусок сала.

Вдруг улыбка озарила грубое скуластое лицо Симки, проговорил с какой-то пугающей нежностью:

— У супружницы Юрия Михайловича, у Лизаветы-то, баян. Поиграл я. Тоже могу музыкантом.

Оса дико захохотал и осекся, наткнувшись на ледяной взгляд «коменданта смерти». Наклонив голову, торопливо сказал:

— Да я ничего, так...

Отвалился на шубу, снова оглядел этот подвал с единственным зарешеченным окошечком. «Как тюрьма, — подумал неожиданно. — Сами в тюрьму пришли». Он закрыл глаза и, как наяву, увидел вставших в дверях, под этой тусклой лампочкой, людей в черных куртках, с наганами в руках. Вот один из них — он почему-то похож на председателя Никульского волисполкома Афанасия Зародова, — подходит, тяжело и косолапо ставя ноги. Подымает наган, целит в голову Ефрему.

— Уйдем-ка, Симка, — вырвалось у Осы невольно.

Симка кончил жевать и уставился непонимающе на него. Вот откинул сальной ладонью тоже сальные, рыжие волосы со лба. Может, чтобы получше разглядеть. Уж не подумал ли, что он, Оса, рехнулся. Схватит сейчас обрез... А может, это и к лучшему, все страхи в темноту, как в прорубь головой. Но Симка обнажил редкие, крепкие, с желтизной зубы, тряхнул волосами:

— В Андроново я пойду, так и быть. За патронами-то. Да поиграю, может, на баяне у супружницы Юрия Михайловича, Лизаветы.

Оса быстро глянул на лицо Симки — увидел раздвинутые в мечтательной и дурной улыбке толстые губы. Подумал: «Уж не влюбился ли он в жену Мышкова. Такое-то страшилище».

— Давай, — сказал, тоже улыбнувшись. — Поиграй, а потом возьмешь у Филиппа патроны и пироксилин. В субботу аль воскресенье около полудня. Коль его не будет, за боровом под льняными омялками. Оставляет там, если мы запаздываем.

— Знаю, чего там, — буркнул Симка. — Сам ходил.

— А потом иди в Аксеновку к «хромому» или к Грушке Кувакиной в Хмелевку. Там узнаешь, где мы.

И снова рука его потянулась к фляге. Из коридора вдруг донесся долгий звонок, послышался женский голос из-за открытых дверей. Ему ответила, вероятно, жена Фавста Евгеньевича.

— Доктор сегодня никого не принимает... Если что — завтра.

— Доктор наш вроде как повитуха, — пришел наконец-то в себя Оса. — Уж не здесь ли он баб лечит... Денежки гурьбой, видно.

— Зажиточные мужики, дредноуты, — закричал он вдруг, — а сам боится мужика в дом пустить.

— Пристрелить его надо, — вновь предложил Симка.

Оса остыл сразу, покачал головой, сказал нехотя:

— Не надо... А пули береги продналог приветствовать.

Глава третья

1