Алексей Грачев – Уроки агенту розыска (страница 9)
Господин покачал головой:
— Вроде как в солдатской бескозырке.
— Лицо круглое без примет?..
И опять господин покачал головой:
— Пожалуй, что тощее лицо. А что без примет — верно…
— И уши у него длинные как у осла, — уже злорадно продолжал Семен Карпович.
Задержанный вздохнул, пугливо глянул на агента:
— Вот уши не знаю какие…
Семен Карпович не спеша забрал пуговицу на пальто у господина между пальцами. Тот мгновенно преобразился, посуровел — словно подменил его кто зараз:
— Опять вы мне собираетесь, господин Шаманов, обрывать пуговицы. Один френч вы мне однажды уже испортили такой забавой. И потом — он даже усмехнулся нахально — в уголовной милиции я выложу об этом Ярову. Он и вас как Терентия Листова в шею погонит из милиции за насилие. Мало вам одной истории. Времена теперь другие. Свобода. Да здравствует революция…
Господин вскинул вверх воинственно кулак и потрясенный Семен Карпович уронил свою руку. Пробормотал раздосадованно:
— Нет, ей богу, Алеша Попович объявился для шпаны и спекулянтов.
Он подтолкнул господина к бочонку, за которым сидел седоусый мужчина в серой толстовке.
— Вот, Иван Петрович, посмотри этого гражданина — сахар отобрал у него. Такая жара, а он пальто напялил на себя.
Тот кивнул и заговорил, обращаясь к задержанным:
— Люди страдают, а вы у них последние жилы вытягиваете. В десять раз дороже заламываете, своего же брата, трудового рабочего и крестьянина, обманываете. Вон сегодня ткацкая фабрика народ отправляет на баржах в Самарскую губернию за хлебом. Потому что дальше, как говорится, терпеть нельзя. Детишки пухнут, да чернеют. Может быть, казаки их всех порубают там в пшенице, а едут…
— Мы бы тоже поехали, — проговорила уныло одна из женщин. — Позвали и тоже, может, собрались бы в дорогу. Конец-то, чай, везде одинаковый.
Как не слыша ее, мужчина стукнул кулаком по бочонку. Женщина широко раскрыла рот, вдруг икнула. Костя едва сдержал себя от невольного смеха. Уж больно и смешно дернулась голова у тетки на тонкой шее.
— Карать будем строго, — продолжал говорить Иван Петрович. — Или не слышали про законы военного времени. Как с врагами.
— Слышали, как же, — уже с готовностью ответила другая женщина. — Мы бы рады, да…
— Рады вы, — уже тихо и сердито закончил сивоусый, — животы свои набивать. Ну-ка, гражданин, выкладывай, — обратился он к спекулянту, задержанному Семеном Карповичем.
Тот вздохнул шумно и принялся вытаскивать из-под пальто какие-то пакетики. Вместе с пакетиками появились на днище бочонка и пачки с махоркой, поблескивающие кольца, тяжелый браслет, не то медный, не то золотой.
— Вот тебе, — покачал головой сивоусый, — прямо ходячий ювелирный магазин. И все наменял за одно утро.
Спекулянт не ответил, а только зло покосился на Семена Карповича.
— Рады вы, — снова повторил продкомовец и кивнул второму мужчине, сидевшему с ручкой в руке и листком бумаги, молчаливо созерцавшему все происходящее в этой будочке. Видно, это был писарь-продкомовец. Он кашлянул в кулак и придвинув поближе к локтю листок бумаги, стал записывать что-то аккуратно.
Когда протокол был составлен, Семен Карпович увел Костю из будочки.
— В Дом лишения свободы отправят их, — стал говорить, пробиваясь снова через толпу к улице. — А Кирилл Локотков продувной мужик. Надо будет уяснить — откуда у него сахар: может извозчики, или же складские рабочие, а может и Артемьев это ему ссужает награбленное из склада. Ну, следователь порасспросит, потрясет его. А там дело в народный суд пойдет, как улики налицо. За спекуляцию самое малое отправят на принудительные работы копать ямы, разбирать хлам всякий на пожарищах, или грузить, или выгружать. Попотеет, в общем, как потеют сейчас бывшие господа у станции, которые не платят чрезвычайного налога. А то и просто шлепнут.
Он и сам вспотел. Вытирал лоб красным платком, для чего снимал всякий раз фуражку.
На толкучке многие знали Семена Карповича. Костя с удивлением наблюдал, как меняются лица торговцев и покупателей. Одни поспешно скидывали кепки да картузы, другие отворачивались, словно бы увидев что-то позади себя интересное, третьи здоровались почтительно. Но ни один не назвал Семена Карповича по имени и отчеству, не протянул ему руку. Как будто опасались открыть какую-то тайну.
Иных по мнению Кости тоже можно было бы задерживать и отправлять на проверку к продкомовцам. Видел, как торговцы при их появлении что-то прячут в полы пиджаков, в сумки. Вынырнул из людской толчеи мужчина, вчерашний пассажир в вагоне — остроносый, с патлами пегих свалявшихся волос под холщовым картузом. Вскинул голову на Костю, узнал, а увидел рядом с ним Семена Карповича, дернулся обратно, как наткнулся лбом на столб. Лицо перекосилось, глазки забегали испуганно, затравленно. Проворно, как и вчера под вагон, тиснулся между боками двух женщин, потряхивающих барахлом, покрикивающих наперебой.
— Вот того дядьку можно было бы проверить, — сказал Костя Семену Карповичу. — Вчера видел его в поезде — что-то неположенное вез в ведре в город, и сегодня тоже за шинелью, наверное, прячет какое-нибудь добро. Вон он как торопится, неспроста значит.
— Ладно, — махнул рукой Семен Карпович, — всех все равно не перетаскаешь. Мы на сегодня с тобой, Константин, потрудились уже — одного злостного и неисправимого спекулянта накрыли, сдали властям. Поработали, как скажет Яров, на революцию. Теперь можно и передохнуть. Вот завтра, а может и послезавтра, — важно стал говорить он, когда они выбрались из толпы и двинулись узкой улицей, — в газете можно будет почитать о нашей сегодняшней работе. Мол, чинами розыска на Толкучем рынке задержан известный в городе спекулянт Кирилл Локотков. А чины розыска это и есть мы с тобой… По фамилиям нас нельзя звать, дело секретное. У нас, особенно старых агентов, даже клички имеются. Это чтобы в разговоре, или депешах там, или телеграммах скрытно все было. Меня вот «бурав» звали, а Николая Николаевича «Фудзияма». Это за обличье его так назвал когда-то сам Бибиков. Лицо у него не русское, заметил — скуластое, глаза, что ниточки черные и кожа с желтизной. Вот только волосья на голове уже больно рыжи, что огонь. Видно в его роды когда-то китаеза или япошка затесался, вот и гуляет кровь из поколенья в поколенье, никак не выветрится до сих пор. И из себя-то он что, японец — коренастый да кривоногий, бегает зайцем. Мальчишек-воришек бывает догоняет, вот какие у него ноги…
Тут он остановился возле ларька с выдавленными дверями и окнами, вытер платком аккуратно и молча лицо, шею. Затем посмотрел на карманные часы, с почерневшей металлической крышкой, похожие на сплюснутое яйцо, и сказал:
— Ну, пора нам, Константин и посидеть, передохнуть. Да заодно попить не мешает, да перекусить, если найдет что мой старый знакомый Иван Евграфович.
8
Они пришли в чайную — бывший трактир «Орел» — одноэтажное здание из покрашенного известью камня, с ночлежкой в подвале, с широким, выложенным булыжником, двором для лошадей постояльцев. Длинное помещение было заставлено столами. За ними сидели люди, усердно хлебая что-то из мисок, чашек алюминиевых солдатских котелков.
Было многолюдно и шумно. Хоть и торговали одним кипятком с цикорием, но на столах у посетителей были видны куски белого хлеба, вареного мяса, рыба, даже пироги, привезенные, как видно, из деревень. Слышались пьяные голоса, играла гармонь и гармонист, лохматый мужичонко, пронзительно и непонятно выкрикивал слова песни. Слонялись возле столиков нищие, больше мальчишки, ободранные, чумазые, с грязными голыми ногами, с такими же грязными руками. Хныча, протягивали их, то ли деревенской женщине, отхлебывающей с блюдечка кипяток, то ли косматому старику, уныло жующему кусок мяса, то ли парням с лицами громил, сгрудившимся за отдельным столиком, гомонящими громко над стаканами. Нищих гоняли, они огрызались, показывали кулаки. Синей пеленой висел в чайной табачный дым, чад от горящих под кубом с водой дров. Звенела посуда, топали, как в пляске, шаги, хлопали без конца с визгом двери. Крики и голоса, лай гармони — мешались в ушах, оглушали.
Они сели за столик, засыпанный подсолнечной шелухой, табачным пеплом, яичной скорлупой, залитый кипятком, изрезанный ножами.
И тотчас же из кухоньки, едва не бегом, не сводя с агентов глаз, появился маленький пожилой мужчина в засаленном фраке и солдатских брюках, сапогах, с совком в руке. На несвежей белой рубахе лиловели влажные пятна. Точно кто-то там в кухоньке только что плеснул в него кипятком. Обварил и лицо — крохотное, и умильное, багровое и тоже влажное.
— Уж так я рад видеть вас, Семен Карпович, — заговорил тонким молодым голоском мужчина, одновременно быстро и вместе с тем осторожно смахивая со стола сор в совок. И клонил голову то к Семену Карповичу, то к Косте. В глазах, придавленных и бесцветных, таилась тревога. Кончив убирать, он бросил тряпку на совок и разогнулся, даже вытянулся по-солдатски: — Ну-с, какой заказик будет? Рад постараться для вас, почтенный Семен Карпович.
Семен Карпович снял фуражку, бросил ее на пыльный подоконник. Проворчал недовольно:
— Никак ты, Иван Евграфович, не отвыкнешь, от ресторанных своих привычек. Какой тут заказик, если торгуешь одними щами да цикорием. А слышал я, будто ты голым кипятком приторговывал.