Алексей Грачев – Ищите ветра в поле (страница 46)

— Да что ты пристал ко мне!

— Поди, — оборвал ее сердито отец. Валентина шаркнулась в дверь, успев испуганно оглянуться. Мол, что это произошло с отцом.

Никон Евсеевич двинул чашку, вскочил, заходил по комнате. Страх нарастал, он уже давил горло. С чего этот разговор? И завел его Трошка после ярмарки. Значит, видел там, в городе, Фоку. А может, и здесь видел, а молчал. А может, снова тот любитель кваса подстерег его в городе. Может, все выложил Трошка: и что видел Фоку, и что бутылка в доме с кораблем. Никон Евсеевич торопливо надел сапоги на босу ногу, спустился вниз. Вышел на улицу, оглядываясь на соседские дома, прошел прогон, спустился к бурьяну. Ноги захрустели ржавьем, битым стеклом, ломаными бардовками. Раздвигал сапогами хрусткие кусты, присев, вглядывался. Только битое стекло, только помятое ведро, обломки от оглобель. Нет, не находил он той бутылки. Может, разбилась она на куски тогда. Или укатилась под гору. Так тешил себя Никон Евсеевич, возвращаясь домой. А поднялся в комнату, и снова охватил страх. Не иначе как он выудил бутылку, Трофим. По наущенью. Не иначе. И, выхватив бутыль пива, плеснул в стакан, обжег кислым горло. Забегал по комнате, останавливался возле окон, смотрел вниз, останавливался возле икон, вглядывался в немые черты, в глаза эти, поблескивающие слезами. И опять метался из угла в угол. Что, если уже все известно, что, если?.. Опять замер у окна, уставился в черный квадрат разобранного колодца. В него бы Трошку! Подпоить — и в него. Мол, сам. И обрадовался, и потянулся за бутылью, а глотнул еще пива — и опять скользкая, как уж, мысль в голову: «А если зазря»...

— Революция! — завыл вдруг. — Вот она тебе, революция! Убивцем делает! Убивцем!

За спиной Валька, не слышал даже шагов.

— Что вы кричите, батяня?

— Так это я, — опомнился, — хотел попеть песню. А не выходит. А ты поди спи, не обращай на меня внимания.

3

Еды стояло на двоих, может, сама Валентина заодно собралась сесть за стол, хлебать молоко, грызть перепревшую баранину. Кость торчала из чашки, испуская еще легкий дымок, дыша жаром печи, маня наплывами жира. Пожалуй, сама собралась сесть, потому как и картошки в чашке высилась гора — топленой, поджаристой.

Трофим посидел немного, прислушиваясь к шагам в доме, хлопанью дверей. Ну-ка и верно заглянет Валька. Не дождался, ухватил кость. И представил снова, как пойдет он по этому большому дому, оглаживая скользкие, как лед на пруду в конце ноября, изразцы на печах, подымая крышки сундуков, полных, наверное, и шуб, и сюртуков. Потом, по-хозяйски, войдет в комнату Валентины, сядет на стул, неторопливо снимет свои сапоги-хром. А в комнате иконка с зеленой лампадкой, одеяло на кровати, подушечки клином, накидка на верхней, с кружевами...

Даже есть перестал, покосился на черные «глаза» сучков в потолочных половицах. Глаза эти смотрели осуждающе — только пальца деревянного не хватало погрозить Трофиму за эти мысли. Нет уж, последние дни он здесь, и пусть другой кто-то спит на деревянной койке, смотрит в решетчатые окошечки в сад на черные стволы лип, пахнущих так дурманно перед каждым дождем...

Вот только завтра утром поищет эту бутылку. Надо, раз просил товарищ Пахомов. С этими думами он лег спать. А проснулся от легкого скрипа. Но не двери уже, а стула. Открыл глаза и увидел сидящего возле койки Никона Евсеевича, пьяного и странного. Он сидел, откинувшись на спинку стула, как в ожидании поезда на вокзале, и смотрел на Трофима, и глаза его были похожи на глаза Гурия Варсонофия — такие же темные, немигающие и пугающие. Дрожал огонь лампы на столе — трепетали блики на потолке. Трофим поднялся, но ладонь придавила его назад к подушке. В мучнистом дрожащем свете блеснули на миг редкие зубы под такими же серыми, как мука, редкими усами.

— Прости, что разбудил.

Голос был тих и, кажется, даже добрый, не отдающий опасностью. Трофим промолчал. Тогда Никон Евсеевич спросил:

— Что помереть во сне мог бы, Трошка, не прикинул сразу, вот как проснулся?

И вздрогнул Трофим от таких слов, поняв их смысл и жестокость. А хозяин, вздохнув, пошевелил плечами, словно давил ему на спину этот мучнистый дрожащий свет, падающий сквозь стекло лампы.

— Жутко жить на земле, Трошка.

Стул скрипнул, к ногам Трофима потянуло холодом, а может, такие холодные были слова — что ветер из сада.

— Зачем бутылку отыскал ты? И куда дел ее?

Трофим не двинулся — смотрел в потолок, а холодок все тек, как вода по ногам, он добрался до плеч даже, и ему захотелось укрыться поскорее под одеяло, да с головой. Но он не двигался. Он боялся, что если сейчас двинется, то тяжелая ладонь ляжет ему на горло и сдавит, за один миг исчезнет в глазах все, что здесь есть: стол, сундук, окованный железом, дверь, которая покачивалась, как будто кто-то еще стоял там, в коридоре, и слушал их разговор.

— Так где она?

Он снова положил ладонь на плечо Трофима и вдруг ребром, слегка ударил близко к шее, и так резко, что Трофим охнул даже и опять кивнул головой.

— Скажешь если милиции, — тихо проговорил Никон Евсеевич, — пробьет время — и опять к тебе ночью придет кто-то. Может, бес, а может, и домовой. Сон тебе будет славный сниться, Трофим, в этот час. Но ничего не поделаешь. — Добавил нехотя и зло даже: — Жизнь — она страшнее, чем кажется на самом деле.

И тут же, с какой-то нетерпеливостью, точно вот-вот и бежать ему надо было на тот поезд, который ожидал, сидя здесь, в темной горнице:

— Так где бутылка, я тебя спрашиваю?

И выругался сквозь зубы, и нагнулся, сжимая на плече Трофима кулак.

— Не знаю, — выдавил с усилием Трофим, — откудова мне...

— Нет знаешь. Где? Где она? — завыл Никон Евсеевич. Он схватил за горло Трофима. — Убью! Задушу счас же!

Трофим сжался, захрипел и, задыхаясь уже, что есть силы толкнул коленкой в грудь хозяина. Никон Евсеевич как-то легко, податливо отвалился, грянулся на пол. Лампа свалилась со стола, и мгновенно запалился разлитый керосин. Никон Евсеевич молча бил ладонями об пол и напоминал человека, которого хватил паралич. Тогда Трофим вскочил и как был в исподнем — кинулся в дверь. Пронесся коридором на крыльцо. Темнота ополоснула его свежестью, охладила. Спрыгнув с крыльца, он побежал, сам не зная, куда бежит.

4

Никон Евсеевич с трудом разогнул спину. Сидя на полу и опустив безжизненно руки, смотрел на желтый язычок пламени, лизавший лужицу расплывшегося керосина. И виделось уже бушующее пламя над крышей, падающие в снопах искр стропила. Звон стекол и крики мужиков, брякающих ведрами с водой слышались все звучнее, явственнее. Вспомнился вдруг Ферапонт Сумеркин, сидящий на траве в бликах своего горящего дома, разевающий рот, точно ему страшно хотелось спать, пошлепывающий себя по лысине. Пусть. И его дом как дом Ферапонта. А потом на займище, на ту полоску, поросшую белоусом. Пахать весной и разговаривать с грачами. И чтоб звали тоже дурачком Никона. А там и до крещенских морозов недалеко, вознесущих его, Никона, как и Ферапонта...

Да и лучше. Пусть Ферапонтова пустошь, чем рядом с Волосниковым по борозде, чем с ним на два делить рожь.

— Врешь, — хрипло выкрикнул. Поднялся, ударил сапогами о пламя, затопал, как заплясал. И в сени, оттуда вверх по лестнице. Опять за бутыль, за стакан, снова обжегся перебродившим пивом. Стакан полетел на пол, а Никон Евсеевич сорвал со стены ружье, шагнул к окну, нагнулся, выискивая глазами своего батрака. Вслед бы ему, в спину заряд! И отступил, увидев в лунном свете идущих к дому людей. Разглядел Брюквина, узнал Петю Карамелева с рукой на кобуре. Узнал того из милиции, что пил квас, и второго — высокого, и еще — в кожаной фуражке, с палочкой, в пенсне. За его спиной разглядел Трофима, все так же в исподнем. Шел он и тер лицо локтем, как плакал. Точно подгонял Трошка всю эту власть, которая шла сюда, чтобы взять и увести Никона из дому.

Вскинул ружье, дуло визгливо поцарапало стекло. Как Тимоха Горячев, снять одного за другим, точно на войне. Искало дуло то любителя кваса, то здоровенного мужика в тельняшке. Повалятся, как валился тот социалист в седьмом году. Сверкнули стеклышки пенсне хромого и ожгли Никона. Отбросил ружье в угол, кинулся в комнату дочери.

— Эй, Валька! — затряс ее, утонувшую в ворохе подушек.

— Ай, что, батяня?

— Вставай, Валька! Милиция!

Визгнула испуганно дочь, и забил Никона озноб от этого визга.

— Про Фоку ни слова! Слыхала? Не знаешь его. Или на каторгу обоих.

А внизу уже стук в двери. Торопливо кивнула Валька головой, залилась слезами, наконец-то поняв, в чем дело. Загрохал вниз Никон Евсеевич, а в передней уже вся эта толпа по его душу. Первым этот любитель кваса.

— Ордер на обыск, гражданин Сыромятов.

— На каком праве?

— На подозрении в связи с бандитами и уголовным элементом.

Пожал плечами Никон Евсеевич, радуясь этому вернувшемуся неожиданно к нему спокойствию.

— Вы теперя хозяева всего. Что хотите, то и творите. И пожаловаться некому теперя стало.

— Успеете еще пожаловаться...

Глава одиннадцатая

1

Сыромятов отвернулся от бутылки, сияющей морем и кораблем с беленьким парусом. Следователь постукал карандашом по стеклу:

— Узнаете?

— Узнаю, — ответил Никон Евсеевич, сдерживая себя, чтобы не вскочить, чтобы не броситься с кулаками к Трофиму, стоявшему возле печи. — Только что же это? Заставляете парня рыться в моем добре?