Алексей Грачев – Ищите ветра в поле (страница 42)
— Ну и что? Тогда мать, сейчас Вася. Может, когда-то и нас, простреленных, понесут по этим ступеням, а лестница останется.
— Да, а лестница останется.
Костя попросил негромко и даже умоляюще:
— Давай посидим, послушаем, что творится в мире.
— Давай, — согласился устало Македон, привалившись к стене, закрывая глаза.
Мир был насыщен событиями. Вот так же знойно светило солнце над строителями Турксиба. Где-то шли буйные, все затопляющие дожди, где-то тихо и нежно шуршал, опадая по-осеннему, лист с деревьев, где-то застывало дыхание от жгучего морозного ветра, рождаемого в глубине льдов Арктики...
— Я его помню, как сейчас, по первому-то разу, — сказал Костя, не двигаясь и не глядя на товарища. — В двадцать четвертом, по ленинскому призыву пришел он. Ленинец, так и звали его. Как-то задержал двух беспризорников, вывел на перрон, а они — в разные стороны. Гадал он, гадал, за кем бежать, — оба смылись. Это вот помню хорошо. Он такой был, как и сейчас. Только и есть что в агенты первого разряда перешел. Невеста у него...
Костя протянул руку к земле. Песок шуршал под пальцами — был горяч, сух и неуловим, как дым. Подкинул — и пыль унеслась ветром.
— Вот как бывает в жизни. Ведь совсем недавно вместе с Леонтием Николиным собирался Вася поехать в уезд на должность уездного криминалиста. Подучился у Семенова и собирался уехать. Леонтий уехал, а этот вдруг отказался. Почему отказался — непонятно мне до сих пор.
— Да, — согласился и Македон. — Мне тоже непонятно.
— Невеста, наверное, отговорила, — сказал Костя. — Я так думаю. Она из барышень, из какой-то важной семьи. Живут в хорошем доме возле площади. Квартира большая. Ну и отговорила. Она, больше некому. А вот что вышло...
— Кто знает, где и что ждет нас, — раздраженно прервал его Македон. — Только лучше бы меня. Сорок два года, раны мучают, жизнь повидал, дочки взрослые... А у парня еще все впереди.
— Кто знает, — сказал Костя. — Пошел бы ты, по-другому, может, вышло. Разве угадаешь. Много мы ошибались, — вздохнув, добавил он сердито. — Крутились по лесам вместо того, чтобы идти прямо в Хомяково, в сад к этому Сыромятову.
— Но кто же знал?
— Да, конечно, кто знал. А ведь деревня эта в самом центре Аникиных хуторов. Потом вот стали следить за Сыромятовым, пока он покупает сапоги, пока пьет пиво, надеялись, что он встретится с Коромысловым. А за Новожиловым следить оставили одного Васю.
— Надо было бы Васе брать Новожилова, когда тот пошел с ярмарки.
— Да, но тогда исчез бы Захарьинский, который ждал Новожилова в том пустом угольном сарае... Вот торопиться бы не следовало.
— У него были считанные секунды, может, для решения...
— Да и эти секунды привели к ошибке.
— За девицей за этой послали двоих, — вспомнил Македон. — А надо бы пятерых, выходит что.
Костя только вздохнул.
— Все началось, в общем-то, с поезда, — не унимался Македон. — Задержи их Бажанов — и не было бы преступлений.
— Тебя же спрашивал Перфильев, что ты сделал бы на месте Бажанова? Ты отмолчался...
Македон как ждал этих слов:
— Я бы выхватил наган и выстрелил бы в Коромыслова, если надо было выстрелить. Пусть они стреляют потом в меня...
— Сейчас это просто говорить, да и не каждый способен на такой шаг. К тому же люди были кругом, Македон. А ради людей мы и работаем с тобой в уголовном розыске, ради их жизни и спокойствия...
Он оглянулся на крик. Бежал мальчишка — коренастый и плотный, со светлой головой, с мокрой рубашкой, перевязанной поясом вокруг черной от загара груди. Вроде бы похожий на Васю. Он подумал об этом, и тут же почувствовал, как ему сдавило грудь, словно защемило его между буферами вагонов. Это была боль, которой он прежде не знал. Вся левая сторона груди как попала в когти зверя, когти эти царапали и давили. Биение пульса он гулко и четко ощутил уже под ухом, в левой стороне головы. Звонкий, серебряный молоточек по серебряной наковальне: бам-бам-бам...
— Ты что, Костя?
Он потер грудь, и боль стала таять. Зверь разжимал нехотя когти, уползал в эту траву, заплетенную в бурые космы, в эти цветастые цыганские одеяла. Вот и воздуха целая грудь снова.
— Изжога, — ответил, пряча лицо от Македона. — От сухомятки мучает третий день... Вот что, — сказал он, все так же не глядя на Македона. — Мне кажется, если Коромыслов связан с лодочником, то он будет уходить из города на лодке. С наступлением темноты. И у нас есть еще время снова перепроверить всех лодочников на Черемухе и на Волге. Я уверен, что он сидит у этого широконосого и ждет темноты. А одновременно давай снова на допрос портного. Что-то да должен он сказать.
2
От портного удалось узнать, что Коромыслов останавливался неподалеку от дома Кашиной. Портной уверял в этом. Ему можно было верить — трясущиеся губы, трясущиеся руки, шаркающие ноги. Правда, Перфильев, только что вернувшийся в город с экспертом из Марфина и сразу же включившийся в летучку, не принял на веру это признание.
— Туманные детали, как ни говори...
Да, конечно, детали были туманные. Приходил к портному Коромыслов два раза. Один раз с мокрыми волосами, купался, может, в Волге. Другой раз ушел в сильный дождь без плаща — значит, неподалеку жил. Уходил в сторону собора. И получалось, что искать надо было лодочника не на Черемухе, а на Волге и возле собора. У рыбинского угрозыска уже были сведения о лодочниках возле собора. Один — старик. Его пришлось снять с подозрения. Другой — парень двадцати лет — тоже решили оставить без проверки. Вот третий заслуживал знакомства. Звали его Павел Иванович, но был он высокий, а не малого роста, как сообщал Будаков из Курбской волости, и нос у него крючком, а не широкий, как стояло в протоколе допроса Будакова. Но ведь Будаков мог напустить туману, как любил выражаться следователь Перфильев.
От портовых грузчиков узнали, что большей частью Павел Иванович перевозит пассажиров вечером. Вечером Македон и Костя вышли в засаду к Волге на место свалки заводских отходов. На берегу, держа под прицелом берег, сели в засаду сотрудники местного угрозыска.
Едва лишь Костя с Македоном устроились за кучами хлама, как от домов появился Бажанов. Он присел на корточки, зашептал:
— Выяснили наши, где живет лодочник. Там вон, к лесопилке, в частном доме у одной зеленщицы. В задней половине. Окна темные, но кто-то есть. Вроде как огоньки папирос заметили агенты.
Можно было полагать, что в доме Коромыслов и Новожилов. Костя оглянулся на Македона:
— Что будем делать? Может, оцепить дом и ждать, когда те будут выходить? Или же за лодочником ворваться в квартиру?
Бажанов снова зашептал:
— А если Коромыслов сидит у окна и следит за улицей?
Да, Коромыслов мог сидеть и следить. И, увидев их с лодочником, открыть стрельбу.
— Надо взять лодочника все же, — решил Костя. — Попробуем у него все это выяснить.
— Лодочник не скажет, — вставил было Македон. Теперь Костя зашептал вроде Бажанова:
— Какой резон лодочнику молчать. Он же знает, что пуля и в него пойдет. Коромыслов примет его за выдавшего.
— Да, это верно... — согласился теперь Македон. — Значит, будем брать лодочника.
— Возле дома есть сотрудники? — спросил Костя Бажанова.
— Двое, — ответил тот. — И здесь двое.
— Пусть и эти двое идут туда же, — приказал Костя. — Держите оцепление. А мы попробуем в дом проникнуть с лодочником...
Бажанов посмотрел на него, хотел что-то сказать, но, пригибаясь, пошел назад к домам. Они остались сидеть, ждать лодку. В небе уже забелела луна, Волга была по-дневному светла. Вечер выдался тихий. С набережной доносилось негромкое звучание мандолины, близко к берегу проходили парочки в обнимку. Гукнул пароходик, тянувший на канате за собой паром — лошади на пароме стояли недвижимо, как уснули, фигурки людей тоже не двигались.
— Вот и лодка...
Македон кивнул, и Костя увидел, как от того берега, из-за барж, выплыла лодка и стала выходить на середину реки.
— Он ли только? — проговорил задумчиво Македон. — Может, кто-то другой, а наш лодочник спит уже.
— Он должен быть, — ответил Костя. — Грузчики точно ведь указали место, где он берет пассажиров.
С берега вниз спустились трое — в командирской форме молодой мужчина, полный мужчина в светлой рубахе и с кепкой в руке и женщина с корзиной, спешившая за ними. Туфли, надетые на босу ногу, спадали, и она нетерпеливо подбивала их с шумным шарканьем.
— Слава богу, — послышался ее голос. — Как раз и лодка.
— Нанесло, — проворчал Македон, все так же сидя на корточках, пристально вглядываясь в приближающуюся лодку. — Что нам теперь делать?
— Будем ждать, когда он кончит работу, — ответил Костя. — А кончить он должен скоро, потому как лодка нужна другим пассажирам.
Лодка приблизилась к берегу, вонзилась носом в песок, и тотчас из нее запрыгали пассажиры, больше парни в рабочих блузах, запачканных мукой, — видимо, рабочие с маслобойного завода. Они прошли толпой, переговариваясь, посмеиваясь, и от них издалека даже пахло дурандой, мукой, табаком. Последним из лодки выбрался перевозчик. Это был высокий мужчина в картузе, в длинном брезентовом плаще, высоких грубых сапогах. Лицо было черно от бороды, охватившей подбородок вроде каракулевого воротника. В бороде прятался окурок папиросы. Вот он выплюнул окурок в воду и обернулся к троим новым пассажирам: