Алексей Грачев – Ищите ветра в поле (страница 32)

— Где духи, шелк, часы, взятые в магазине? Где деньги из церкви? Куда девали? И где твои дружки? — вот что нам надо знать, Сахарок, да побыстрее. Выкладывай, для тебя же польза.

И Сахарок вдруг сдался:

— Вроде как на хуторе у Янсона духи. Федя ходил туда.

— Кто такой Федя?

— По Рыбинску знакомый.

Сахарок покосился на открытое окно. Оттуда послышался топот ног и долгий визгливый мужской голос:

— За ляжку он, за ляжку. Сволота этакая, раз не продал за его цену, он ее за ляжку, угнать чтобы это...

Стучали шаги внизу, кто-то смеялся, катила тележка то ли во дворе, то ли по деревянному тротуару, закрытому тенью от деревьев и кустов остро пахнущей акации. Сахарок потер лицо, проговорил торопливо:

— Люблю смотреть, как щупают мужики ляжки лошадям. В ляжке у нее вся сила. По ляжке и ход лошади. Коль жидка...

— Тебя про дело спрашивают...

— А меня понесло к церкви, — как не расслышав голоса Кости, продолжал уныло Сахарок, и все крутил головой, и все присматривался к открытому окну, за которым лежала потерянная уже им солнечная, жаркая свобода.

— Бабка мне толковала, будто придет время и объявится Христос возле церкви. Выносить вот будут покойника от молнии, аль от воды, аль от змеи или петли, а он подымись вместо покойного, встань в гробу на плечах носильщиков и скажи: «Вот вам и Христос. Что вам от меня надо, народ? Вы молились на меня, и я пришел с милостью небесной. Что вы хотите? Что будете просить?» А я бы упал на колени, выпросил бы крылья от ангелов, чтоб над землей летать, над всеми чтобы высоко, чтоб люди как муравьи подо мной... И вот как отпевают где — так бегу, сил нет. Бегу, и стою, и жду. Знаю, что плела сказку моя бабка, а верю. Жду, что вот сейчас и вправду встанет кто-то, руки свои вытянет к народу да еще головы станет гладить.

— Хороша сказка, — похвалил Костя. — Ну, послушали, и ладно. Расскажешь потом кому-нибудь там, в допре. А сейчас нам не Христос нужен, а Захарьинский, Коромыслов и кто еще был.

Сахарок почему-то улыбнулся, может, снова вспомнил что-то забавное.

— Глушня слышит плохо. Предупреждал, что без команды будет стрелять. Браунинг у него. Новожилов еще был, — признался он. — Я с ним в Красном Холму повстречался в первый раз. Потом в Рыбинске на Вшивой горке пиво пили. На одной койке ночевали в Талгском подворье возле монастыря. У него девка есть, белая такая. Улькой зовут. Видите, ничего не таю. Как на духу. Запишите это, гражданин начальник.

— Сами к нему пришли или он вас ждал?

— Как идти на тракт, так к нему зашли. Он у одной бабы на квартире стоит, слоняется по свету белому, в «марафетку» играет на базарах, перепродает...

— Приметы его?

— Такой светлый, румяный, красивый. Лет двадцать пять, как и мне. В сапогах хромовых, в тужурке, в кепке.

— Коромыслова знал раньше ты сам?

— Коромыслова не знаю, — быстро ответил парень и отвел глаза. Задвигался на стуле, подпирало его беспокойство, заставляло шмыгать носом, ширкать сапогами по деревянному полу.

— Ну да, Коромыслов не Новожилов. Можете в одну камеру сесть...

Сахарок снова вскинул голову, и в синих глазах мелькнула неприкрытая тревога. Он вытянул шею, стал говорить поспешно, как боялся, что, остановись он хоть на мгновение, его прервут, не будут больше слушать:

— Казанцев Федя с нами был. Он верховодил.

— Значит, Федя он? — прервал его Костя. — Ну, давай, давай. Пусть будет Федя, нам-то все равно, какое у него имя. Их у него десяток, наверное, перебывало за эти годы. Он это на тракте с ножом?

— Он, — признался Сахарок. — Он резнул, а Глушня лошадь не удержал, сбила его лошадь оглоблей. Тут разорался Федя. И велел всем в разные стороны. И рассыпались мы кто куда. Я вот задумал повидать Серегу Калашникова. Знаю по Москве, по Марьиной роще. Веселые там воры живут, в лаковых сапогах тоже ходят... На Дорогомиловке, на «малине», песни певали...

— Это — «Сыпь, моя гармошка, сыпь, моя частая»? — спросил Костя.

Сахарок криво улыбнулся:

— Была и такая там песня. А больше пели: «И зачем я на свете родился».

— Договорились, где встретитесь с Фокой? Ну, с Федей...

— В Рыбинске.

— Место?

— Может, на ярмарке... У балаганов, знать... Или на пристани... точно место не сказал Федя.

Костя оглянулся на начальника волостной милиции, на товарищей. Надо было тотчас решать: или в Рыбинск, или же возвращаться на хутор Янсонов.

— Ну, ладно, — оглянулся Костя на Сахарка. — А хозяев хутора, Янсонов, ты видел?

— Нет, не видел, — опустил руки на штаны Сахарок, посунувшись устало к полу. — Хозяину будто много лет, старик уже, а она молодая, высокая.

— Ну, посмотришь. Побываем вместе с тобой на хуторе.

Костя посмотрел на агентов и только тут понял, как они устали. Позади у них был долгий путь, многие версты под солнцем, гнилые болота, эта едкая и жгучая гнусина вроде паутов, комаров, мошкары. Они бы рады засесть в столовой, взять дымящееся первое, которого они не видели все эти дни, — одна сухомятка да чай у сплавщика, у Кирилла, в чайной. Пообедать да выспаться на берегу реки или же в доме у начальника волостной милиции — звал перед этим их всех к себе. Но надо было снова в путь, потому что та секундная стрелка все прыгала и прыгала и слышались шаги уходящих куда-то Коромыслова, Захарьинского и Новожилова. Куда? В Рыбинск или на хутор? Куда? Время, ой, как надо было им вжиматься в свое милицейское время.

— Лошадь у вас найдется? — обратился Костя к начальнику волмилиции. Тот помялся, развел руками:

— На покос одну отправил с милиционером. Одну только можем дать.

— Нам одной и хватит. Едем на хутор Янсонов.

— От нас нужны люди?

— Да, одного или двух. Мало ли там...

Он не высказал вслух, но всем, даже и Сахарку, наверное, стало ясно, что имел в виду Костя: на хутор мог вернуться Коромыслов, там могли быть Новожилов и этот Ванька Захарьинский, у которого браунинг и который «стреляет без предупреждения».

4

Они сидели в комнате у окон и смотрели в поля ржи, на лес, из которого два дня тому назад следили за хутором. В соседней комнате медленно ходил из угла в угол хозяин хутора Яков Янсон, постукивая тяжелой палкой. Один раз он вышел к ним в эту широкую гостиную. Присев на край кресла, предложил меду. Они отказались. Они были угрюмы и молчаливы. На хуторе не оказалось ни Коромыслова, ни его сообщников. Смешно теперь было вспомнить, как крались они вдоль стен высокого бревенчатого дома, крытого по-западному красной черепицей, как ворвались в крыльцо, как наставили револьверы на появившегося внезапно хозяина хутора... Как потом карабкались по старым саням и полозьям в конюшне, задыхаясь от пыли слежавшейся соломы, как взломали дверь сарая — показалось, что там кто-то есть. И тоже ворвались туда с револьверами наготове — их трое да два волостных милиционера. Теперь все это казалось смешным.

Хозяин на все вопросы только пожимал плечами. Он повторял то же самое: ничего не знает, никого не видел. Ждали хозяйку, которая куда-то уехала ненадолго и должна была вернуться.

— Жаль, — вздохнул Янсон, — мёт у нас вересковый, хмельной. Тержим тритцать ульев, тем и живем...

Он хорошо говорил по-русски, только выговаривал вместо «д» букву «т».

— А когта жил в Латвии, то германской еще, то тержал то шеститесяти. Тогта была жива моя первая жена.

Помолчав, прибавил:

— Лучше семь раз гореть, чем один втоветь...

Он встал, пошел к дверям, обратно в свою комнатку, но остановился, заговорил снова про мед:

— Может, вам приготится совет мой. Занимайтесь метом, если бутут силы и время. Выготно. Если желаете, могу потарить книгу американского пчеловота Кована. Тоже поставите ульи. Выготнее коровы. Заветите с весны хоть отин улей, поткормите его рубля на тва сахаром с яйцами, и он таст вам сто рублей без больших хлопот... Только рамочные завотите, а не коло́тные...

— Спасибо, — сказал ему Костя, — пока у нас нет времени.

Сказал он это равнодушно, прислушиваясь чутко к тишине в этом большом доме, и потому, уловив это равнодушие, хозяин больше не сказал ни слова, ушел в комнатку. Они все так же сидели на своих местах, курили и слушали, ждали. И так же молча подремывал Сахарок в углу. Время от времени шаркал сапогом о пол, как просыпаясь, смотрел испуганно на агентов и опять ронял голову. Только раз проговорил:

— Что ж вы не посмотрите сундуки?

— Сами знаем, что делать, — отозвался строго Македон. — Лучше спи, пока есть время.

Обыск они решили не делать до прихода хозяйки. Втайне Костя надеялся, что она сама покажет, где вещи, сама расскажет о своих гостях. Да и понятые были нужны для обыска, а они в полверсте, в деревне, которая отсюда, со второго этажа, едва угадывалась среди ветвей заваленного буреломом леса. С той стороны и поднялось над кустами легкое облачко...

Что за лошадь у Нины Янсон! Ноги, как спицы велосипеда, мелькают в просветах буреющей ржи, в зелени лугов, подступающих к хутору речным разливом. Вот вынеслась на дорогу. Откинута голова, откинулась и сама Нина, оглядываясь, как при погоне, натягивая вожжи, раскручивая их. Внеслась лошадь в ворота, прошелестели высокие, окрашенные ярко, на резиновых шинах колеса пролетки. Заныла, загремела дверь конюшни.

Но вот и она — легко поднялась на второй этаж, вошла в комнату и остановилась на пороге, удивленно разглядывая присутствующих. Высокая, в голубой кофте с белым воротником, на голове — платок в крупные цветы. Вот она сбросила его, тряхнула с силой, и легко рассыпались густые светлые волосы по плечам. У нее по-мужски широкие плечи, длинные ноги, обутые в коричневые ботинки на высоком каблуке.