Алексей Грачев – Ищите ветра в поле (страница 27)

И после этих слов шагнул к окну, распахнул его, крикнул кому-то за забором:

— Эй, ну-ка, за дядькой Антоном. Да живо, из городу люди пришли...

Опять вернулся к столу, последил, как пьет Македон воду из ковша, послушал, как тот хвалит за то, что в сельсовете ведро и такая чистая, просто ключевая, вода.

— А как же. Приходят люди то с одним, то с другим. Вода нужна. А вы, чай, по Демину заявились?

— По Демину, — ответил Костя. — Да и по другим делам.

— Что касательно землемера... — Волосников пытался говорить по-казенному, полагая, наверное, что такой разговор и надлежит вести с представителями из губернии. — Так начальник милиции присутствовал уже у нас. Игнат Никифорович. Заарестовал он Бухалова Пашку. За дело — пусть не грозит власти кулаком.

—Но ведь Бухалов не стрелял и не грабил церковь или кооператив. Надо ли было его заарестовывать?

— Да может, и не надо, — тотчас же согласился Волосников. — Чего там — ну, пошумел парень. Так спьяну да с обиды... Может, и не надо было бы, — повторил он, тревожно поглядывая на дверь, ожидая, видимо, того самого Антона. — Обиженных у нас по околотку немало. А вот кто бы мог придумать такое изуверство касательно Ивана Андреича?

Он пожал плечами, и в это время в комнату вошел высокий, кряжистый, похожий чем-то на Македона мужчина. Разметанные седые и густые волосы-патлы прикрыты старым выгоревшим картузом, съехавшим на затылок. Лицо медно от загара и свежо, как у здоровых, крепких людей, занятых каждый день работой на воздухе, под солнцем. Одет он в полотняную рубаху, тоже, как и у Волосникова, выпущенную на штаны. Ноги босы. Он обошел агентов, размашисто протягивая руку для приветствия:

— Антон Васильевич Брюквин, бывший красноармеец. Служил у Фрунзе, даже честь ему отдавал, как тот посещал пулеметную роту. Сначала в Казахстане воевал, потом перебросили нас дальше к югу, в пески... Мать ты честная, как вспомнишь эти пески...

— Ты погоди про пески, — попросил строго Волосников, подымаясь. — Товарищи из самой губернии, ищут этих разбойников. Просят помочь им. Кто бы из наших мог это Ивана Андреича, как ты думаешь?

Брюквин присел на скамью рядом с Македоном, смахнул картуз, приляпал волосы ладонью, повертев при этом косицы за ушами. Потом закинул ногу на ногу, рука привычно потянулась за куревом. А Волосников снова к нему:

— Может, Болонкин Семен?

Брюквин задумался, аккуратно отмыкая листочек газеты, расправляя пальцами. Наступила тишина.

— Нет, — сказал наконец. — Не можа... Помню, в парнях в лесу были. Увидел змею Семка — и ходу прочь из лесу. Ну, какой же убивец это? Соль только менять на коров...

Он засмеялся, а Волосников быстро пояснил агентам:

— Это младший брат, Болонкин Семен. Весной продал корову на подторжье, а накупил соли полные сусеки. Поживиться хотел. Ан, соль-то так дешева и осталась, да еще навезли в кооперацию полные воза... Ну, а его братец Гоша? — снова обратился к Брюквину. И опять наступила тишина. Антон облизал папиросу, покачал головой:

— Нет, не можа... Штаны у него всегда валятся. Как же это — одной рукой штаны держать, другой с ножом.

— Ну, а Бухалов-отец? — снова приподнялся нетерпеливо из-за стола Волосников.

Новая тишина нарушилась щелчком спички — потянуло дымом. Антон покачал головой, убирая горящую папиросу в кулак:

— Он не хват. Вот отрубить голову быку топором он сможет. Это ведь кому как. У нас вот тоже в пулеметной команде был один грузин. Быка мог он стащить, а как дойдет дело до пулемета...

— Ну, а Сыромятов? — перебил его сердито уже Волосников, не решаясь, видимо, попрекнуть за эти военные воспоминания. — Никон-то бы мог?

— Никон мог бы, — кивнул головой Антон. — Он из ундеров царских аль там ефрейтор, что ли. Он, помню, в мундире приезжал в деревню, до германской войны-то. Оммундирования два канплекта доставил. Знать, на хорошем виду был у начальства. Он мог бы.

— Но он же с нами был там, у сарайки-то. Тоже пропивал литки...

— То-то и оно-то, — протянул как-то разочарованно Антон. — Ну, в проехте...

— В проехте, да — согласился и Волосников и подергал себя за ремень. — Это, я думаю, товарищи, что между Чемберленом и этим убивством на трахте одна линия. Можно сказать, линия Керзона. Линия на подрыв союза крестьянства и рабочих...

Да, конечно, связь между премьером английского правительства Чемберленом и Коромысловым была видна. И премьер там, за морями, и Коромыслов были проникнуты одним — ненавистью к новым преобразованиям в Советской России. Но им, агентам, надо было спешить.

— Никого посторонних не видели? — спросил Костя.

— Сразу бы заговорили, — ответил Антон. — Деревня — это такой ли барабан без палочек.

— Может, есть бывшие белогвардейцы?

Антон и Волосников дружно покачали головами.

— Или кто участвовал в зеленых бандах, может, есть?

Волосников глянул на Антона, и тот снова ответил:

— В бандах тоже таких не было. А вот, по слухам, был Сыромятов у Чашинского озера. Готовилась там банда, ан не вышло ничего. Но был по слухам. Твердо не ручаюсь.

— Это какой же Сыромятов?

Волосников показал рукой на двухэтажный дом с верандой стеклянной, мимо которого они прошли только что.

— А эвон под железом. Мироед Сыромятов-то. Батрака держит Трофима, да еще свояченицу, вроде батрачки тоже, Капитолину.

— Как он отнесся к широкополосице? — спросил Костя.

— Дак как, — начал было Волосников. Антон перебил его:

— Подписал приговор вместе со всеми. Мол, тоже на широком поле хочет со всеми. А я так думаю, против своей воли он. Такой живоглот. Его Демин на сходе спекулянтом назвал.

— На сходе спекулянтом, — оживился еще больше Костя. Да, тут что-то было. Оживились и Вася с Македоном. Зеленый, спекулянт, со слов землемера, отдача так просто земли в общее пользование... Нет, здесь что-то да было.

— Засилье тут, — признался Брюквин, глянув при этом на Волосникова. — Вдвоем мы, а грамоты у нас мало. Я вообще хрест ставлю. Ну, Федя, тот поболе, так все онно трудно. А облагаемые налогом — те грамотные и похитрее. Трудно ему, — кивнул он головой на Федора. И тогда Волосников тоже заговорил:

— Да и сено вить надо, дрова щелкать. Да тесу бы наготовить. Эвон у меня сарай без пола, да и крышу смяло в прошлую зиму. Небом крыта, звездами горожена.

Брюквин разинул рот — доволен, что ли, был рассказом?

— Жена вот в кооператив ушла за леденцом, а малого на меня. Я вот сижу тут про Париж читаю, про премьера Вильсона аль Чемберлена, а малый, поди-ка, замазался...

Брюквин снова разинул рот и опять не засмеялся.

— И то уж, — тише добавил Волосников, — вон Сергей Васильевич Дружинин, инструктор, говорил, что читать надо поболе газет, журналов. А что мне там до Парижа, как мало́е замазалось, поди-ка... А мне надо быть на посту.

Агенты засмеялись, подал голос и Брюквин. Он сказал веско и внушительно:

— Погодь трястись, Федя. Подрастет молодятина, сменит тебя. Та же вон Нюрка Голомесова. Погодь, через годик и посадим ее на твое место. Не бойсь...

— Да я что, — согласился Волосников. — Одно только боюсь, как бы тут уклон советский и партийный не скривить, по делу штоб все шло, как пишется в резолюциях. Да на съездах в Москве. А то почитаешь про съезд, потом подумаешь о своих хомяковских мужиках — и ну, волосья зашевелятся.

— Уклон у вас правильный, — сказал Костя. — Был сход, скоро на широкое поле. Вот и есть это главная ваша задача на нынешнее время.

— Главная, это верно, — согласился облегченно Волосников. — Значит, правильно мы тут командуем?

— Конечно, правильно.

Македон поддержал Костю:

— Неправильно — уездный партийный комитет давно бы поправил вас. Нет этого — значит, верный курс держите, товарищи...

И обрадованный Волосников предложил:

— Айда, товарищи, пить чай ко мне. Жена, может, принесла леденца. Заварка есть, преснухи тоже есть... Хоть и немного, — добавил он тут унылым голосом. Брюквин фыркнул носом:

— Вот уж тут уклон твой не тот, Федор. Какой ты угощей, коль детишек не всегда накормишь. Пусть товарищи пойдут в чайную к Кирьке. Там и сыр есть, и котлету положит Кирька, и чай горяч из куба...

— И все же вспомните, — попросил Костя, — может, посторонние были где-то в деревне. Какие-то разговоры.

— Посторонних мы не видали, — повторил Брюквин, — а вот один разговор слышали.

— Ты про сплавщика? — тут же живо встрял в разговор Волосников. — Ан верно, с того и начинать, может, надо было.

Брюквин прошел к скамье, на которой сидели агенты, подсел, чтобы говорить тише:

— Сплавщик один был как-то у Кирьки в чайной, Сеняга Коноплев. Ну вот. При ем, энто, пришел хозяйский батрак Сыромятова Трошка и накупил еды всякой, селедок там, конфект, папирос. А рассчитался монеткой, заляпанной воском. И сам будто Кирька, трактирщик наш, надумал — будто монетка эта не из марфинской ли церкви. Там была медь, было и серебро. Так можно подумать — не принесли ли Сыромятову эти деньги, а значит, кто-то был. Может, из тех воров?

— Ну, тут с кондачка нельзя тоже, — вставал снова Волосников. — Могла и свеча своя закапать...

— Могла и церковная свеча закапать, — закончил вдруг Македон. Он глянул на Костю, на Васю. Да, тут надо было думать.