Алексей Грачев – Ищите ветра в поле (страница 12)

— За какие ларьки? — спросил Костя. — Скажи-ка нам, пожалуйста.

Не обращая внимания на зверски перекошенное лицо своего мужа, женщина пояснила:

— В Демидове вчера ночью кто-то забрался в ларек. Свои-то у нас не крадут. Значит, пришлые.

— Может, и пришлые, — согласился Костя, оглянувшись на товарищей. Возможно, что трое прошли здесь. Скорее всего они. — Ну, на рабочих только не думайте, — сказал он женщине. — Рабочие не полезут в ларьки, уверяю вас.

— Уж вы простите меня за ради бога, — попросил тут мужик. — Спешу на станцию. К поезду вот жену. Едет в Питер.

— А где дорога на Демидово?

— Так вы же в совхоз? А в совхоз сюда.

— Надо нам и в Демидово, — ответил Костя. Тогда мужик повернулся, махнул кнутом на узкую тропку.

— Сюда давайте.

И стегнул что есть мочи лошадь, заорал, заухал. Телега понеслась по грязным, после прошедшего ночью дождя, колеям, задребезжала.

Костя кивнул вслед головой:

— Чего доброго сейчас пошлет за нами со станции погоню.

Агенты засмеялись. Вася сказал:

— Получится, что мы гонимся и за нами гонятся...

— Ну что же, — оглядел товарищей Костя. — Кажется, предположение Ярова точное.

— Пока точное, — добавил Македон. — Но дорог-то много. Они могут пройти версты две, повернуть, перейти линию и двинуться на юг — уже на Аристово. Вот и радуйся тогда...

Костя не ответил ему, спускаясь на узкую тропу вдоль молодой поросли елочек. Конечно, все возможно. Возможно, что Коромыслов сейчас в поезде, в том, на котором они приехали сюда. Может быть, готовится сесть на пароход «Лев Толстой». Или же где-то совсем в другой стороне. Да и вообще грабители ларька — другие люди. Но данные меморандума. И верно — почему Коромыслов все время крутится возле Аникиных хуторов?

Демидово было небольшое сельцо, густо обросшее чахлым лесом. Кривая улица, ряд одинаково серых домов. Ларек на углу в бывшей часовенке. Возле него, на ступеньке, две женщины, толкующие шумно.

— А милиционер живет в крайнем доме, — показала одна из них на прогон. — Туда вот.

И спросила вслед с любопытством:

— Чай, искать воров явились?

Они не ответили. Вошли во двор крайнего дома. Здесь, у сарая, пилил дрова высокий кряжистый мужчина, голый по пояс. Это был здешний сельский милиционер.

— Зовите дядя Коля, — сказал он приятельски, узнав, что они приехали на розыск бежавших из поезда. — Я вот допилю сейчас кряж этот, и пойдемте чай пить...

— Нет уж, не до чаю, — сердито отозвался Костя, присаживаясь на пахнущий смолой чурбак. Бежали преступники, ограблен ларек. Он же, сельский милиционер, разделся догола и спокойно пилит кряж. Точно вот распилит — и тут же найдет преступников.

— Как было дело с ларьком?

Дядя Коля отложил нехотя пилу, присел тоже на чурбак. У него было круглое, добродушное лицо, подбородок оброс рыжей бородкой, голова белела залысинами.

— А что там. Утром бежит продавец. Мол так и так: кооператив кто-то ночью взломал. Ну, пошел я. Как положено, понятых взял — двух женщин.

— Они и сейчас там, — вставил Вася. Дядя Коля равнодушно махнул рукой:

— Событие, как же. Разговору до вечера теперь. Ну вот, посмотрели все, что украдено.

— Что украдено?

Дядя Коля вынул из кармана листок бумаги, развернул:

— А немного. Кусок шелка, папиросы, часы карманные, порошок зубной «Калодонт», два флакона духов, три бутылки заграничного вина. Ну, еще пряников немного было.

— Ну, и после что? — нетерпеливо перебил его Костя, раздражаясь спокойствием, этим добродушием. Вот она — работа сельского милиционера. Слава богу, что немного взяли.

— А чего? Пришел домой. Вот допилить кряж надо. Допилю, поеду на станцию, сообщу в город. Пусть эксперты едут. Мало там, отпечатки, может, собаку пустят. Правда, говорят, собака у них там захромала что-то. Может, со станции дадут милиционера мне в подмогу, пошарим вокруг, нет ли следов.

— Какие там следы, — прервал его Костя. — Ну, ладно. Как нам идти на Аникины хутора? — спросил он, поднимаясь. Дядя Коля тоже встал:

— Две дороги. Можно рекой через Сизово. А можно кружным вот, через хутор Янсонов.

— Что за хутор? — спросил Костя. Дядя Коля пожал плечами:

— Обыкновенный. Старик там живет с молодой бабой. С Ниной. Бывает она у нас иногда, в ларек. Ну, вот мимо их. А там, как дойдете до озера, так оттуда прямая проселочная на Аникины.

— Эти две дороги у озера и сходятся?

— Да, — ответил милиционер. — Там не разминешься.

— Ну, спасибо. Лошадь есть у тебя?

— Как же, — ответил милиционер. — В сарае.

— Выводи ее, да сам оденься-ка быстро....

Вот теперь дядя Коля пришел как бы в себя. Казалось, только сейчас понял, что он состоит на службе. Он живо натянул косоворотку, пригладил волосы, все так же испуганно глядя на Костю. Едва не рысью побежал в сарай. Вернулся, ведя лошадь.

— Забирайся на лошадь, — приказал Костя. Милиционер как-то умоляюще смотрел то на Костю, то на Васю, то на Македона.

Из дверей высунулась голова жены милиционера:

— Это куда ты собрался, Коля?

— На станцию, — ответил Костя за милиционера. — Он поедет, чтобы сообщить в город о том, что здесь за происшествие. Ну-ка, дядя Коля! — Он хлопнул ладонью по крупу лошади и добавил: — И в следующий раз первым делом садись на нее или беги ногами. Не про кряж думай, а про работу. Учти, проверим...

Дядя Коля покивал головой, сел на лошадь и погнал ее, яростно нахлестывая.

— Обленились они тут, — ворчал Костя под тихий смех товарищей, шагая узкой улицей к концу деревни. — Не теребят, не спрашивают, преступлений мало. Ну и ладно. Сначала кряж, а преступники потом. Вот что, — обернулся он к агентам, — разделиться нам надо.

— Понятно, — ответил Македон. — Давай я, Костя, пойду через село. А вы через хутор.

— Ладно, — согласился Костя. — Кто раньше придет к озеру, ждать.

Глава третья

1

Трофим привез бревно с гумна уже после полудня, скатил возле колодца. На древесной трухе, выковырянной Никоном Евсеевичем и лежавшей поодаль от колодца, поблескивало лезвие топора. Сильно удивился Трофим: хозяин — и бросил топор, точно окурок. Попробовал бы батрак оставить топор на улице — ого, что дальше было бы. Поднеся топор к носу Трофима, сказал бы хозяин:

— Это тебе что, Трошка? Окурок? Кусок хлеба ты не бросишь? Нет, значит... Так топор, или грабли, или вилы и есть кусок хлеба. Увижу еще раз, жрать не получишь. Так и знай!

Был один раз такой разговор, и запомнился он Трофиму крепко, и потому не оставит он на улице топор, или вожжанку, или же бардовку пустую. Из-за корзины да голодным, нет уж... А тут вот он сам... Что это с хозяином?

Не переставая удивляться, он распряг лошадь, вывел ее вниз на луг, заколотил в землю клин с цепью и вернулся к дому. Из горшочка, прилаженного к забору, поплескал в лицо водой, пахнущей илом колодца и почему-то карасями, и прошел в избу. Жил он в маленькой полутемной горнице под лестницей. Единственное окошечко, забитое снаружи двумя поржавелыми прутьями, выходило в сад, на стволы лип. За космами лип, над лесом, виднелись отсюда маковки марфинской церкви. Над ней сейчас было черно, точно горела церковь, выбрасывая в черноту яркие сполохи солнца. Временами в окошко налетала свежесть воды, гром прокатывался вольготно по горкам, спускался в рощицы, которыми окружена была деревня, ломился в стекла, в горницу.

Трофим скинул армяк и присел к самодельному столику, зашарканному ножами и чашками. На столике было пусто. Обычно Валентина приготовляла ужин: лепешки, кринку простокваши или же картошку с куском сала. Кормил хозяин хорошо. Как обещал, что не пожалеет на живот батрака, так и держит слово.

Сегодня день был особенно тяжкий. Сена три воза, травы воз, да вот с этим бревном, будь оно неладно. Остругано чисто, в смоле — липнет, тянет в сторону. Как вваливал его на телегу, едва с пупка не сорвал. Теперь бы набить брюхо, но над столиком только мушиный выводок крутится веретеном, гудит, бьется.

Поднялся, прошел в кухню. Здесь было тихо: посвечивали стеклянные четверти, расставленные под скамьей. Он заглянул за печь, может, сидит там Валентина и дремлет или же прячется от надвигающейся грозы. На скамье, за печкой, возле полавочника, встопорщился кот, выгнул спину. Тогда открыл дверь в нижнюю комнату — здесь хозяин с дочерью обедали обычно в жаркую погоду. Из комнаты вверх, на второй этаж, вела широкая лестница, недавно, видно, помытая, поблескивающая и пахнущая остро, точно огуречным рассолом. Трофим взялся было за отполированное перило, но тут послышались шаги вверху, и он увидел Валентину. Под ситцевым платком — голые плечи, сама встрепанная и красная — как после бани и десятой чашки из самовара. В руках — диковинная бутылка с красивой наклейкой, кусок мяса. Пихнув все Трофиму в руки, шепнула:

— Молока возьмешь в подклети. А хлеб в кухне, в шкапчике...

Повернулась и быстро пошлепала снова наверх — поскрипели ступени, тихо вякнула дверь. А над домом бухнуло гулко снова, осветилось все в комнате. Не раздумывая больше, Трофим вернулся к себе в горницу и рассмотрел наклейку. Этот летящий по волнам корабль с парусами вызвал в его душе чувство зависти к тем людям, которые вот так, под этими парусами, может быть, плыли когда-то по волнам в море.

Вино он пил. Не так часто, но доставалось. То на поминках по деду, то с приятелями, то по случаю покрова, то наливки на свадьбе брата. Не скажешь, чтобы любил он вино, но дурман, заволакивающий голову, был ему по душе. Становилось как-то легче после тяжелого трудового дня, не чувствовалось боли в спине от кряжей, или косы, или вязанок дров, которые таскал наверх в дом к Никону Евсеевичу. Сейчас даже обрадовался, нашарил на полке кружку, вылил в нее остатки вина, выпил разом. Вино ожгло, заставило тихо ахнуть. Теперь он со смаком зажевал кусок холодной говядины, размышляя при этом про Валентину: с чего она такая добрая сегодня? Тут тебе вино и мясо. И где Никон Евсеевич, и с чего она такая красная? Ай гулянка там какая наверху? Он вскинул голову — доски смотрели на него коричневыми сучками-глазами. Было тихо. Хмель стал забирать постепенно, и он, позабыв про Валентину, уставился в сад. По нему уже полыхали водяные струи, гулко звенело железо водосточной трубы, рвались из ее горла дождевые потоки с урчащим и визжащим шумом. Остатки солнца сквозь тучи полосовали с дождем разметанные за огородами мужицкие наделы, сшибали колосья ржи, давили их, приляпывали, прижимали к липкой от глины земле. И где-то далеко-далеко, наверное, за Волгой, билась гроза — и небо наливалось синяками.