Алексей Грачев – Дело с довоенных времен (страница 29)

— В школу?

Никита вскинул голову — крупные бледно-голубые глаза — Асины глаза. Посмотрел строго, ответил:

— В школу...

И пошел своей дорогой, да оглянулся, встал. Как будто догадался. Он окликнул его:

— Поди-ка, сынок!

И тогда Никита повернулся, а потом побежал. И вдруг остановился, как не веря, что это его отец, которого они с мамой ждут столько времени.

— Вот ты какой вырос, Никита.

Коротков обнял сына, прижал к себе, руки гладили жесткие светлые вихры. «Как получается в жизни! Есть сын, его кровь, его любовь, его будущее на земле».

— Ты и есть папа?

— Выходит, что так.

— Ты с нами жить будешь? — спросил Никита, и радость блеснула в его глазах.

Он отвернулся, выдавил с усилием:

— Нет пока. У меня работа, сынок. Мне сейчас же надо уезжать снова. А ты беги в школу... Беги... — Он погладил щеку сына, нагнулся, поцеловал его в глаза и подтолкнул быстро. — Иди-иди. Уроки вот-вот начнутся.

Тогда Никита пошел, потом опять побежал и все оглядывался на бегу, точно все еще не верил, что это стоял его отец. Коротков вошел в калитку, а дальше — по узкой тропке, мимо старых акаций. Их надо бы давно вырубать. Но некому... И бочку эту он прикатил. Бочка уже рассохлась, и давно бы ее на дрова, — бережет Ася.

Он постучал в дверь, голос отозвался в глубине комнаты. Какая скрипучая дверь и притворяется неплотно. Он так и сказал, встав на пороге:

— Надо бы дверь поднять... Скоро осядет, совсем не войдешь.

Она была в ситцевом платье, вместо пояса — шерстяной платок. Она стояла, не двигаясь. Кажется, даже не мигала. Волосы прядями, не расчесанные еще после ночи, лежали на лбу, черты лица заострились, губы темнели, точно подкрашенные. Что-то было новое в этом медленном повороте головы к окну, в этом движении рук, которыми она поправила платье. Что-то новое, а может, просто забытое им.

— Мне опять уходить? — спросил он.

Она как очнулась, пролетела то небольшое расстояние, отделяющее их. Она прижалась к нему, охватила его руками, судорожно и с рыданием.

— Не надо, — попросил он. — Ведь я бы мог раньше приехать.

Она что-то шептала ему в грудь, он чувствовал ее горячее дыхание, ее слезы. Но вот подняла голову — залитые слезами щеки, радость в синеве зрачков.

— Значит, ты все же меня ждала?

— Разве ты не знал этого? — прошептала она.

— Об этом ты никогда не писала мне. Я ведь для тебя карьерист, и мне трудно было догадаться самому.

Она покачала головой, опять охватив его руками, все так же судорожно:

— Я потом все поняла. Ты правильно сделал. Мне все стало ясно. И я не виню тебя. Но написать тебе не могла. Не было сил. И я не верю, что ты здесь, что ты вернулся...

— Нет, я не вернулся, — проговорил он, погладив ее волосы, влажные щеки, мочки ушей, в которых капельками крови алели сережки. — Я, Ася, по делу. Незаконченное дело...

Она отступила, и в глазах — все то же ликование, даже после его этих слов. Точно она не поняла их смысла.

— Я понимаю, — прошептала. — Ты ведь на службе. И тебе надо куда-то. Но разве ты не побудешь, хотя бы час. Ну, хотя бы полчаса...

— Я приезжал по делу, — сказал он, присаживаясь на стул, все тот же их стул, купленный у фотографа по дешевке в первый месяц их совместной жизни. — Вот на первом же товарнике еду обратно.

— На товарнике, — повторила она, все глядя на него неотрывно. — Ты же голоден.

— Я в чайной.

Она даже не обиделась, покивала головой:

— Ну, конечно... Ты бы сообщил, что приедешь. Я бы в село сходила, достала бы сметаны, масла, а может, и мяса. Сменяла бы свое платье. Ты же знаешь, на покров режут баранов.

— Не мог я сообщить. Собрался сразу, в один день.

— С продуктами плохо стало, но я постаралась бы, — говорила она, как не слыша его слова, не понимая, к чему они, эти ее слова. — Деревенские берут вещи на продукты. Я приготовила бы не хуже, чем в чайной...

— Там одна жареная картошка. Да чай пустой. Но ничего. Я не есть сюда приехал. У меня срочное дело.

— И все же в следующий раз приходи к нам... Мы так ждем тебя. И я, и Никита. И не надо тебе опасаться моих родителей. Их уже нет, — добавила она вдруг дрогнувшим голосом и стиснула на миг губы. — Они умерли друг за другом. Давно уже. Так что не надо тебе опасаться их и своего начальства.

Он помолчал, ошеломленно глядя на нее. Значит, она промолчала, чтобы не беспокоить его. Она сама все перенесла, такое тяжелое горе. Одна, без чьей-либо помощи. И без него. Она боялась, как бы его присутствие здесь, на похоронах, конечно с отпеванием, не отразилось на его служебном положении. Он понял это сразу. И спросил ее:

— А меня не могла предупредить?

— Ты знаешь, — прошептала она тихо, сложив на груди руки, точно собираясь перекрестить себя. — Просто все это свалилось так неожиданно, и ты далеко, тебе не до нас было бы тогда... Не стала... Но ты бы разве приехал?

— Я бы приехал, — с усилием выговорил он и добавил уже уверенно: — Постарался бы приехать.

Он поднялся, она шагнула к нему, поняв, что он собирается уходить:

— Жаль, что ты не видел Никиту.

— Я его встретил у ворот. Я с ним поговорил.

Она просияла, даже рассмеялась звонко. Она была счастлива, так ему показалось:

— Он тебя всегда вспоминает. У нас в шкафу чашка твоя. Ты забыл ее тогда. Ты так быстро собрался, что забыл свою любимую чашку. А мы часто ставим ее на стол рядом со своими. Будто ты вот-вот придешь с поезда. То я ставлю, то Никита. Хочешь, я покажу тебе ее... Она близко, она наготове.

Она повторяла все это, глядя на него, и, может быть, не совсем даже понимая, что говорит, а вся в напряжении, вся в страхе от того, что он сейчас снова шагнет к двери и уйдет надолго, на года, в темноту, в гул колес поезда, в дожди и ветра, в призрачное будущее.

— Нет-нет, — покачал он головой и добавил опять с усилием: — В следующий раз. Я буду из нее пить чай. Я ее помню.

Она опять заплакала после этих слов, слезы — сквозь улыбку:

— Мы будем ждать тебя...

— Но ты совсем не знаешь, Ася, как я жил эти годы. Может, у меня были любовницы или даже две жены в разных городах.

Она обняла его, глядя ему в глаза:

— Я знаю, ты чистый, Петя... Ты очень чистый человек, Петр. Ты, как вода в роднике, прозрачный.

— Ну, уж и прозрачный?

Он улыбнулся, снял ее руки:

— Пока идет война, Ася, и я не знаю, как и что.

— Война кончится.

— Ты полагаешь? — спросил он изумленно. — Ведь это лишь ее начало.

— Конечно. Все кончается. И война кончится.

— Ну и ладно тогда. Как будет победа, так я тебе дам знать телеграммой.

— Я буду молить об этом, — сказала она, перебирая быстро кончики платка, так же все глядя на него. — Каждый день.

Он погладил ее щеку, как гладил щеку Никиты, и вышел на улицу...

Немного погодя ехал на милицейской таратайке, которую выделил для него начальник районной милиции. На выезде из города, возле озера, обернувшись, увидел возле забора крайнего дома женскую фигуру. В туманной дымке, в кисее дождевой воды, лица женщины он не разглядел. Но это была она, Ася, следившая за ним. Он махнул рукой, и она вскинула руку и быстро пошла по деревянному тротуару. Крики чаек над озером зазвучали для Короткова с особой пронзительностью и тоской.

6.