Алексей Головенков – Крысиный король (страница 33)

Николай сжалился и открыл еще одну банку консервов – маленькую и плоскую. Шпроты в масле. Масло за долгие годы превратилось в странную желеобразную массу. Сам бы он такое есть не отважился. Прометей же и усом не повел – схрумкал содержимое банки за считаные секунды и довольно облизнулся. Пока пес очищал банку, Штык изучал карту города, оставленную Шахом.

– Все, брат, пора за работу.

Николай надел рюкзак, обвязал длинный поводок вокруг талии, закрепив надежным морским узлом, как учил Дед.

– Чтобы никто не потерялся, – объяснил он свой поступок наблюдающему за его манипуляциями Прометею. – Идти далеко. На Адмиралтейскую. Пусть там решают, что с тобой делать.

Тот, кажется, не возражал.

– Глупо выйдет, если ты обычный пес.

Прометей обиженно гавкнул.

– Шучу, шучу, – успокоил его Штык, – ты очень даже особенный.

Выходить из подвала было страшно. Однако, не встретив ни малейшего следа ночного гостя, Николай приободрился. Оказавшись в фойе школы и взглянув на улицу через запыленные окна, он обрадованно хмыкнул. Дождь прекратился, но апрельское солнце, увязшее в густых тучах, светило в четверть силы. Больше всего диггер боялся ослепнуть от яркого солнечного света. Рассказы Деда о диггерах, с непривычки терявших зрение после вылазки, крепко засели в голове.

Перед тем как покинуть школу, Штык решился на небольшую экскурсию. Здание выглядело пустым. Вряд ли ночной гость обитал здесь. Скорее всего, пришел с улицы, почуяв человека.

Учебный класс на Выборгской, который в свое время Николай посещал вместе с Леонидом, представлял собой небольшое помещение с одним учительским столом и несколькими стульями для детей. Писать они учились карандашом на бумаге. После чего стирали свои записи и передавали бумагу следующему ученику. Причем больше всех учитель хвалил не того, кто делал записи наиболее аккуратным почерком, с минимальным количеством ошибок, а того, кто меньше всех портил бумагу и несильно давил на карандаш, не подвергая риску грифель.

Сейчас же диггер находился в настоящей школе, где когда-то звучал смех сотен детишек, день за днем пробующих на прочность гранит науки.

Штык поднялся по лестнице, так как, судя по всему, учебных классов на первом этаже не было. Наверное, чтобы детям, уставшим от учебы, сложнее было сбежать с занятий. Не рискуя заходить далеко, диггер свернул на второй этаж.

Здесь было темно и затхло. Паркет под ногами сгнил и превратился в кашицу, которую сейчас размазывали по обнажившемуся бетонному полу пара ботинок и две пары собачьих лап.

Прометей с интересом принюхивался. Пару раз, будто бы кого-то почуяв, рвался вперед, забыв, что находится с человеком в одной связке, но тут же терял интерес. Наверное, крысы. Эти везде пролезут. Что в метро, что на поверхности. Вот кто теперь истинные хозяева города. Николаю вдруг представился Эрмитаж, которого он никогда не видел, даже на картинках, но про который часто рассказывал Дед. Рядом со зданием воображение нарисовало длинную, извилистую очередь из крыс, которые жаждали попасть внутрь, чтобы полакомиться ценнейшими произведениями искусства. «Эрмитаж – сердце Питера». Так говорил Дед. Если эти твари добрались до сердца, значит, город окончательно пал.

Фантазия пугала безысходностью. Безлюдный город, остатки разрозненного, безумного человечества, загнанные в подземные сооружения, и бесчисленная копошащаяся серая армада грызунов, заполонившая город. Время все расставило по местам, загнав наименее приспособленный к жизни вид под землю, где ему и предстоит доживать, предоставив город более гибким тварям.

– Хрен вам, – не то просто подумал, не то произнес вслух Штык. – Всем хрен. Тот самый, который редьки не слаще, как любил говорить Дед. И крысам, и крысиным королям. Я – человек, а это звучит гордо… – забубнил он заклинание, показавшее свою силу ночью, сумевшее прогнать жуткого визитера.

Заглянув в ближайшую комнату, диггер подумал, что так и должен выглядеть настоящий учебный класс. Пожалуй, в таком можно и просидеть десяток лет или сколько там раньше учились?

Шкафы, набитые книгами. Одноместные парты в несколько рядов. Здоровенный учительский стол. Огромная пожелтевшая доска, напоминающая поношенную простыню. Дед рассказывал, что на досках писали мелом. Но он закончил школу за много лет до Катастрофы, с тех пор могло что-то и измениться.

На этой доске явно писали не мелом. На учительском столе, словно в подтверждение этой мысли, Штык обнаружил несколько толстых фломастеров. Но они высохли и писать на доске отказывались. Сухой стержень лишь стирал с доски густой слой жирной, свалявшейся пыли.

По всему классу были развешаны плакаты. Когда-то яркие надписи и рисунки потускнели и покрылись пылью. Некоторые почему-то почернели. И все же кое-что еще можно было различить. Портреты когда-то известных людей. Ученых и писателей.

Николай узнал только Пушкина, чей портрет видел в одной из книжек на Выборгской. Только этот Пушкин отличался от того Пушкина, задумчивого и мечтательного, жившего на страницах книги в метро.

Этот Пушкин жил в городе, и чтобы выжить, ему пришлось стать сосредоточенным и злым. Штык поежился под пристальным взглядом черных, немигающих глаз. Плакат почернел и скукожился от сырости, отчего черты лица писателя огрубели, мельчайшие детали смазались, а рот расплылся в зловещей ухмылке.

Диггер поспешно отвернулся, не выдержав тяжелого взгляда писателя, подошел к партам. На крючках вдоль столов висели рюкзаки и мешки. На партах было не прибрано. Под тяжелым слоем пыли можно было разглядеть ручки, ластики, карандаши. Сердце тревожно екнуло.

Катастрофа застала школьников за учебой. Что они делали, услышав заунывный вой сирен? Успели ли учителя сориентироваться и эвакуировать детей? Помогали ли им власти или все пустили на самотек?

Штык стер перчаткой пыль с ближайшего стола, смахнув на пол несколько ручек. Увидел лежащую на парте тетрадь. Попытка открыть ее не увенчалась успехом – в защитных перчатках подцепить уголок пластиковой обложки не представлялось возможным, и вскоре ветхая тетрадь рассыпалась в труху, оставив в руках диггера лишь прозрачную обложку.

Внимание Николая привлек большой лист бумаги, будто бы впечатанный в парту. Диггер стер остатки пыли и смахнул с парты все лишнее, пытаясь разгадать головоломку. Оказалось, что на поверхности стола лежало стекло, под которым покоился неплохо сохранившийся лист плотного картона. К листу была приклеена бумага потоньше с разборчивым текстом, написанным ровными, аккуратными буквами одинакового размера. Человеческая рука не могла так писать. Текст был напечатан тем же способом, что и книги.

Штык посветил фонариком. Стекло бликовало, не давая прочесть ни буковки. Попытка сдвинуть стекло, приросшее к парте, ни к чему не привела. Однако тонкое лезвие ножа, просунутое под него, помогло отодрать его от поверхности стола.

Николай бережно достал лист картона, прочел. На глазах выступили слезы. Быстро-быстро заморгав, Штык выдавил предательскую влагу, прочел еще раз.

– Послушай, – обратился он к навострившему уши Прометею. – «Моя будущая профессия. Когда я вырасту, я буду диггером, как мой папа. Он работает в офисе, но это только чтобы заработать деньги для семьи. Папа говорит, что, кроме работы, мужчина должен заниматься чем-нибудь для души. Он – диггер. Диггер – это человек, который изучает город. Под Санкт-Петербургом множество подземных сооружений, бункеров и даже секретное метро. Папа один раз брал меня с собой под землю, но потом на него очень долго ругалась мама. Она говорит, что папа занимается ерундой и что никому не нужно, чтобы он был диггером. Говорит, что он может умереть под землей, и тогда наша семья останется без кормильца и защитника. Но я не думаю, что папа занимается ерундой. Ему это очень нужно. Когда он приходит из офиса и садится делать со мной уроки, мне его жалко. Он все время усталый и грустный, как будто скучает по своим бункерам и подземкам. Зато по выходным, перед тем как уйти с друзьями на объект, как говорит папа, он радостный, как я, когда наступают летние каникулы, и все время шутит.

Когда папа уходит, мама сначала грустная, но потом говорит, чтобы я не обращал внимания на их ссоры. Еще говорит, что каждый мужчина должен чувствовать себя особенным, что это чувство, когда он делает нечто опасное, то, что не могут другие, дает ему силы. Когда мужчина чувствует себя особенным, он может горы свернуть. Еще мама говорит, что любит папу именно таким – сильным и уверенным, каким он бывает, когда приходит с объекта. Другим она бы его не полюбила.

Единственное, чего по-настоящему боится мама – что однажды папа не вернется. Обычно я ее успокаиваю и говорю, что он обязательно вернется, хотя бы маме назло. Тогда она смеется. Я люблю, когда мама смеется. В эти моменты она очень красивая. Когда я вырасту, я тоже буду диггером. Как папа. Я буду диггером, буду сильным и особенным, и тогда в меня влюбится какая-нибудь очень красивая девочка. Красивая, как моя мама. А еще я всегда буду возвращаться домой, всем назло, как настоящий диггер. Коля Зайцев, 11 лет, 6-й Б класс».

Николай замолчал и покосился на собаку. Прометей гавкнул.

– Да, брат, сильно. Чита бы оценил.