Алексей Гедеонов – Дни яблок (страница 97)
Тётя Алиса взмахнула руками и вцепилась в перекладину, были видны побелевшие костяшки её пальцев.
Что оставалось делать мне?
—
Тётя Алиса застыла вверху, на колышущейся, словно ожившей стопке книг.
— Думала, всё, — хрипло сказала тётка и с трудом разжала совершенно белые пальцы. — Я уже просто физически чувствовала переломы. Вся жизнь пронеслась перед глазами — такие были странные цвета, очень яркие — азур, шартрез, ализарин… — Она постояла ещё секунду и осторожно стала спускаться. Я подал ей руку, помогая спрыгнуть со стола.
— Спасибо, Саничка, что ты успел, — как-то надломленно сказала тётя Алиса. — Сними стремянку и книжки тоже. Бог с ним, со светом этим. Потом иди на кухню, попьём чаю. Сам заваришь. Я говорила, что у нас есть коржики морковные?
Лампочка под кухонным потолком моргнула пару раз и деликатно погасла. Мы хором вздохнули.
— Где-то были свечи, — раздумчиво произнесла тётя Алиса и посмотрела на меня как-то так — „в три четверти“. — Ну-ка, Саничек, подумай хорошенько, где они лежат сейчас?
Надувшись на „Саничка“, я послушно подумал про свечи.
— Ну, вот и хорошо, — сказала тётя Алиса и потёрла висок, — я теперь знаю где. Вспомнила.
Порыскав какое-то время в облепленном вкладышами от жвачек древнем буфете, она извлекла оттуда две толстенные свечи и вытерла их от пыли краем кофты. Потом мы искали спички…
— Так ты точно не будешь коржики? — переспросила тётя Алиса. — Полезные очень. Морковка, сельдерей, имбирь там тоже… Их даже не пекут, а засушивают…
— Насмерть? — поинтересовался я.
Тётя Алиса задумчиво заправила непокорную прядь за ухо.
— Значит, будем булочки твои, — уточнила она, — их я люблю тоже.
Чайник на плите стукнул крышкой.
Я накидал в заварник множество шиповинок, насыпал „Три слона“, заварил чай, нарезал лимон. Тётушка аккуратно разложила булочки на блюде.
Мы расселись за столом — тётя Алиса налила чаю в щербатые чашки, щедро расплескав его по столу.
— Приходите на мой день рождения, после первого, — миролюбиво сказал я. — Подарок не обязательно…
— Вот ещё! — оскорблённо заявила тётя Алиса и подула в чашку. — Додик два месяца готовил, натуру забросил. Посмертная маска Шопена — сам лепил.
— Шопен? — поинтересовался я.
Тётя Алиса улыбнулась.
— Он уже умер, — назидательно произнесла она и зажгла наконец свечи. Трепетные огоньки озарили высокую кухню.
— Многие умерли, — отозвался я, — а всё колобродят. Беспокойные мерт…
— Беспокойства много, — согласилась тётя Алиса и отхлебнула чаю. — Бури скоро, читал? Магнитные.
— Что-то надвигается, — поддержал тему я. — Это тепло обманчивое, скоро зима, с ней холод.
Тётя Алиса поёрзала напротив.
— Ты сегодня так странно молчишь, — выдавила она, — просто не знаю, что и думать. Не разберу, чего ты хочешь. А чай вкусный. Что добавил?
— Иногда я сам не знаю, — сказал я. — Тяжело с ними, с желаниями этими. Вечно всё путается — свои, чужие. Головная боль сплошная. А я к вам за ключом вообще-то, тем, который как гребешок, за ним. Ну, вы знаете, в общем. Цедру и ягоды.
Тётя Алиса глянула на меня в упор и помешала чай в чашке. Отодвинула её в сторону.
— Я его почти доломала, такой он старый, — вздохнула она, — валяется у Додика где-то. Он срисовывал узор. Ты вот сейчас подумай про ключ этот, а я схожу поищу.
Я вздохнул и подумал. В глубине квартиры что-то звонко треснуло. С сушки над раковиной посыпались вилки и ложки. Тётя Алиса покачнулась, провела чуткими, „художественными“ пальцами по лбу и вдруг гулко упала на стол, хорошенько приложившись лицом о клеёнку. Руки вначале безвольно раскинулись по сторонам, тётка как-то обмякла и на какую-то долю секунды, мне показалось, что и дышать она перестала. Совсем.
Затем тётя Алиса содрогнулась всем телом, вернула верхнюю половину туловища в вертикальное положение и открыла глаза. Я прямо скажу — лучше бы она этого не делала.
Глаза, распахнувшиеся на почти недвижимом лице, человеческими не были и быть никогда не могли — так глядит Зверь. Из тех тварей, чьи истинные имена лучше известны на той стороне.
— Будет только хуже, — провыло нечто внутри тётки подозрительно знакомым голосом, сразу распадающимся надвое, словно половинки плода.
— Ну да, — согласился я. — Всё только подорожает. Вон, хлеб черный уже по шестнадцать копе…
Тут тёткины руки совершили удивительное движение… удлинились.
Длинными и корявыми клешнями „тётя Алиса“ ухватила меня де горлом принялась выкрикивать странным „двойным“ голосом.
— Убигайся, твагь! Убигайся, твагь! Хог, иой Хог!
— От твари слышу! — закашлял я. — Изыди!
Тёткино лицо задёргалось, издавая визгливые, почти непристойные звуки, словно то, что находилось там, за ним, пыталось смеяться. Руки у моей шеи, пахнущие забытыми в подполе овощами и слежавшейся в нехорошем месте землёй, сжались крепче, в горле моём что-то хрустнуло, свечи начали беспощадно чадить, красный туман поплыл у меня перед глазами, и всё изменилось.
„Символ четырнадцатого дня — труба, — говорит Альманах. — Лучше всего начинать дела в этот день, они удаются. Сегодня лучше отказаться от горького и сладкого“.
Люди, рождённые в этот день, имеют призвание к чему-либо. Они умеют увлечь за собой. Готовы на подвиг».
Я опять оказался распростёртым на чём-то жестком. И к подвигу готов не был.
— Прошлой ночью взошли ли на небе звёзды? — сказал кто-то.
«Не больше пяти», — хотел ответить я, но обнаружил, что почти ничего не могу сказать — лишь хрипы и кашель доступны мне. Я лежал на серых плитах моста и высоко-высоко надо мною, в пустом высоком небе проплывали серебристые паутинки.
— Молчишь? — самодовольно сказал маленький сгусток тьмы. Я поморгал. Сгусток обрёл знакомые очертания и оказался Стиксой, совой, двенадцатым ожившим пряником.
— Ты опять тут? — скорее просвистел, нежели сказал я.
— Нет, я в Афинах, — сердито сказала Стикса.
— Глупо везти туда ещё одну сову… — прошелестел я.
— Молчи и слушай, — ответила она. — Пока время и место ещё существуют. Я помогу тебе пройти обратно — Ангел пока что на твоей стороне. И кое-кто ещё… не хотелось бы называть имена.
— Неужели Пиф, собачка дикая?
— Идиот, — ровно сказала сова. — Надеюсь, когда придёт пора, ты поумнеешь… Ну-ка, хватайся за меня поскорее и закрой глаза. Мудрая Стикса будет расти, не стесняясь пространством.
Я решил послушаться. Ухватился. Закрыл глаза.
«Мало ли в какую сторону, — подумал я, — растут совы».
И всё переменилось.
Ветер был с запада — влажный и тёплый, совиные перья мягкими, а посадка неожиданной и жёсткой.
— Спасибо! — рявкнул я, оказавшись на тёткиной кухне. — Смотреть надо, куда летишь с грузом! Весь копчик отбил!
Сова, каким-то образом вновь принявшая весьма и весьма лапидарный облик, сердито свистнула в ответ и вынеслась в форточку.
Надо мной стояла тётя Алиса.
— Слава Богу, Саничек, — пробормотала она. — А я смотрю, у тебя чашка выпала из рук, по всему столу брызги — и ягоды так скомпонованы эффектно… а ты сидишь, как неживой, и синяки на шее откуда-то. Я уже ноль три звонить хотела, такой ты был белый и синий поверх. Я вспомнила, где тот ключик, принесу сейчас.
— И это мать моего внука, — сказала призрачная Нина Климентьевна. — Ужас! Просто невозможная глупость…
— Невозможная глупость, — оскорбился за родню я. — Это вы!
— Хочешь, чтоб я их отпустила? — несколько зловеще прошипела Нина Климентьевна. — Я могу — и как глупость, ещё и как невозможная!
Я глянул на неё внимательнее. Сущность неугомонной старухи держала цепкими лапками за шкирку двух человекоподобных существ, очень похожих на уменьшенные, несколько непропорциональные, копии обычного подростка, очень похожих на меня…