Алексей Гедеонов – Дни яблок (страница 86)
Сквозь приоткрытую форточку с площади долетали звуки чьих-то шагов, слышен был смех, лязгала, покидая площадь, двойка, и хрипела «Группой крови» чья-то «Весна».
Я ещё раз посмотрел сквозь шарик на бутылку — перламутр и ртуть, все а красной пелене.
— Это источник магии. — сказал я сам себе и отложил шарик — Очень-очень старый.
— Майстер! — хором всхлипнули пряники от порога. — Это источник бед!
— Да нет тут ничего, — ответил я. И открыл пробку… — Но недавно было, магическое что-то, кстати… Где-то я эту тару видел, вот только-только.
— Тут был дух, — сурово высказалась сова.
— Вы растёте умом день ото дня, — похвалил я существ. — Конечно же, не все… Гордые, которые среди вас, раскрошатся первыми… А здесь было зелье, безусловно, безвкусное… Но сильное… Приворот, что ли? Очень старое. Крутится в голове, но что-то…
— Вылетает, — любезно заметила сова и поперхнулась смехом. За диваном.
— Давайте выпьем, наверное, — предложил я восхищённым заранее пряникам. — Помянем павших, врагам отдавим хвост. Ведь самое время…
— Осень спускается! — подтвердили пряники.
Мы пили спирт, сильно разведённый компотом, мёдом и специями. Пойла хватило на большую кружку, виночерпием был я, но, к сожалению, совсем не охмелел… Существа же окосели мигом и принялись петь протяжно. Скворогусь вёл приятным баритоном. Остальные просто старались как могли.
Совсем стемнело. По стёклам зацокал несмелый дождик, кружевом улеглись по стенам тени. И услышал я, как с первыми каплями тьмы, вкрадчивые, душные и омерзительные, явились и зашуршали у окон
Я вырастил их из зерна сомнений, кормил тревогами из горсти, подпитывал страхами — оттого они любезны, беспокойны и смешливы: тревожатся, пугают и боятся сами, жмутся к стеклу, просачиваются, лезут на свет — и гасят лампочки весело: с нешуточным шорохом и искрами битого стекла. Некоторые из них крылаты и похожи на мотыльков-нетопырей, у многих овечий профиль, мелькают и когти. Но чаще почти человеческое лицо — без всякого выражения. Давние гости.
Я зажёг все найденные свечи, послушал, как пряники поют нечто гневное. И решил вызвонить, а может, и вызвать Гамелину снизу. Телефон сотрудничать отказался — из трубки не донеслось ни звука, сплошь тишина. Ни шороха.
После поминального варева клонило в сон. Зевалось, что называется, с хрустом, потягивалось сладко… Я вытолкал из пледа на кресле кошку, что спала там и лапками дёргала снам навстречу, — и только умостился уютно, как обнаружил в изголовье сову Стиксу. В самодельном пенсне. Остальная компания била латунной солонкой о стол и в третий раз пела: «Туман окутал родные горы».
— Мне страшно глаза закрыть рядом с этим буйством. — заметил я Стиксе. — Темновато дышать. Вдруг обезглавите… Вот не сплю, а надо… Внимание занять стоит, вот…
Сова попыталась сухо кашлянуть, презрительно. Вышел писк.
Бася, в попытках вернуть себе гнездо, то есть плед, заботливо обнюхала меня и полезла мыть мне ухо очень шершавым языком.
— Всё произошедшее — результат глупости, — несколько напыщенно заметила Стикса в ответ и бесцеремонно клюнула хищника. Та юркнула мне под бок.
— Кто назначил тебя дерзкой? — поинтересовался я у совы. — Что, заставляли есть оливки? Замуровали в стене? Ответь, скажи полправды.
Сова гневно надулась и даже расправила крылья.
— Тоже мне Монтана, — откликнулся я. — Всю дорогу клюв растопыренный и перья набок. И что теперь? Развоплотить её в сухарик? — спросил я у Баси.
Кошка в ответ подёргала острыми ушками.
— Чем я могу загладить вину? — быстро спросила Стикса.
— Поскольку нынче не работает даже радио, — будешь рассказывать сказку, — приказал я. — Вообрази нас у камелька и себя можешь тоже… Перед нами кувшин вина, гретого. И у всех кубки полны. Пироги ещё неплохо… Да! Ещё у меня шпага, пусть. Я на ней яблоки буду печь.
— Что же тогда у меня? — полюбопытствовала сова.
— Пока будущее твоё неясно, — ответил я. — Но оно начнётся здесь и сейчас и зависит только от твоих слов.
Сова откашлялась. Покрутила головой, зевнула и начала:
— Рассказывали в Коринфе, что как-то раз по пути в Салоники юноша встретил лису…
Я устроился поудобнее, угрелся, кошка шумно заурчала, я приготовился внимательно слушать — и тут же уснул.
…Со стороны сна увидел я лестницу — как у нас, на Сенке, но бесконечную и необозримую, что вверх, что вниз. Иную, одним словом. Несмотря на всю солидность — зыбкую. И безлюдную, чего с нашей стороны не было никогда. Потому как торг… Я стоял на площадке — словно в месте перехода. Лестница морщилась серыми маршами по обе стороны отмена. Передо мною, на парапете, сидела лиса и явно улыбалась.
— Радуйся, красный зверь, — осторожно начал я. — Скажи, я поднимаюсь или спускаюсь?
— Этот сон счастливый, — ответила лиса насмешливо и, на мой взгляд, — невпопад.
— Ага… — протянул я. — А если я спрошу тебя о ключе и защите, то…
— Ты позабыл о Луне и Змее, вот так я отвечу, — сказала лиса не без интереса к происходящему. — Вспомни, что означают они вместе.
— Наш город, — без запинки ответил я. — Два из его посвящений. А что?
— Или нет, — засмеялась лиса и переступила с лапки на лапку. — Соображай быстрее, тугодумием ты позоришь себя и меня.
— Ых… — растерянно ответил я. — Ну-у… Э-э-э-Цэ… А! Да!! Триединую! Речь о Рутовенце!
— Сейчас о нём сказал ты, — отбрехалась лиса. — Спрашиваешь, не слушая ответа.
— Я прислушиваюсь к твоим словам и слышу их, — начал бормотать я. — Но что смогу дать взамен… в благодарность. Разве что вот, — и я подтолкнул к ней красный шарик.
— Ты уже перешёл мне дорогу, — протявкала лиса. — И этого было бы достаточно.
Она осторожно ухватила зубами стекляшку, несколько раз покрутилась на месте и была такова.
— До свиданья, красный зверь! — прокричал в туман я.
В ответ мне где-то высоко, но не рядом, пропел Рог — и слышен стал лай гончих, а затем и конский топот.
Охота была близко. Всегда.
XXIII
… «Если в саду растёт бузина — вас не потревожат мыши», — написал Альманах.
Я читал его, сидя на кухне. Завтракал при огарках. Сначала остатками всякого деньрожденного, потом гамелинским пирогом оттуда же, потом линничкиной консервацией с самого дна банки, потом сырниками собственного изготовления и под конец напился чаю, с лимоном. И даже пастилу я попробовал — не забытую. Вставал в час ночи ради неё специально. Пряники разбудили: принесли весть о пастиле и старенькую папку на змейке — в ней счета всякие и прочее: нужное не всегда, но к случаю. Пастилу выключил. Папку сунул под бок.
А в семь — будильник подкрался. Тревожно… пришлось обратиться к еде. Не куда-нибудь, а на холодный балкон. Целая охота на провизию при участии чёрных зверей, немного трусоватых. После всего подобного нелишне подкрепиться.
— Сибаритство! — гневно процокав когтиками по буфету, заявила сова Стикса.
— Снобизм, — ответил я. — Ставить себя выше кошки и колбасу за ней считать к тому же.
Я полистал Альманах снова, ещё раз и ещё. В поисках рецепта Рутового венца, Ключа Прохлады и Защиты Покоя.
С четвёртой попытки нашёл. Даже успел списать. И чай допить. Осмотрел кладовую, ну, банки в шкафу у себя в комнате — ревизия показала, что акация, срезанная вовремя и по всем правилам, тщательно высушенная к тому же, — куда-то делась. Вереска оказалось ничтожно мало — сплошь крошки, а девясила так и совсем на дне.
«Пора на Зильничи[80], подумал я. Как раз… Когда там у нас Торг?»
Выходило так, что нужно было бы сходить на рынок за травами, на непростой рынок. Зильничи, они что-то вроде ярмарки, там торгуют зiллям[81], из названия ясно. Я-то за травами чаше всего хожу в аптеку — там чисто, хотя и неприветливо. А тут даже не варить, а плести — особый навык… и травы нужны понадёжнее, из нечеловеческих рук. «А школа подождёт», — решил я, съел сырничек — и ещё один. Стало поспокойнее.
Пришлось вновь обратиться к Альманаху. Привередливая книжица кривлялась, видимо, встала не с того угла — пыхтела, шелестела, пускала пыль и после прямых угроз вывела игривыми завитками на сто сороковой страничке: «Перший Спас час припас».
— Бракодел, — ответил ему я. — Сожгу за халабудой. Нет! Сдам в макулатуру… Станешь целлюлозой. Вот тогда и покривляешься. Долго-долго.
Альманах вздрогнул. Несколько вспучился, затем открылся на странице сорок. «Руна Эйваз — было написано там. — Торг. 30 октября. Зильничи».