Алексей Гедеонов – Дни яблок (страница 8)

— Мы поговорили, — светски сказала мама, — но погода портится. Чего ты так долго?

Кленовый листик, вопреки ожиданиям, вертикально взмыл вверх и растворился в темноте. Мы проводили его взглядами.

— Я расскажу тебе потом, — сказал я маме, — боюсь, ты устанешь слушать.

— Постоянно пикируемся, — сообщила мама, словно сигнализируя: «Это подростковая дурость. Ничего страшного».

Аня трогательно улыбнулась и перекинула косу на спину.

— Ну, — выдохнула мама. — Пойдёмте, наверное? Лесик, ты ничего не хочешь сказать Ане?

Она открыла дверь, и пружина издала длинный скрип.

— Спасибо за незабываемую прогулку с ведром, — сообщил я в сторону Гамелиной.

Мама поджала губы и осудила меня.

— Не по-рыцарски… — сказала она.

— Ты просто не всё знаешь о них, — заметил я, проходя в парадное, — о рыцарях.

— Ну, наверное, — ответила мама, складывая зонт.

— Ничего наверного тут нет, — ответил я, взбираясь на середину пролёта, — в те времена мусор выбрасывали прямо в окна. На рыцарей.

— Зачем? — кротко спросила стоящая внизу лестницы Аня. Я посмотрел на неё с некоторым беспокойством. Гамелина расстегнула куртку…

— Чтобы привлечь внимание, — пробурчал я. — Представь, Гамелина: ты, летом, на вонючей лошади, и сама потная, вся в железяках и с ведром на макушке, а тут сверху мусор. Возможно, жидкий.

— А если зима? — спросила Аня, поднимаясь за мною следом и помахивая пустым ведром.

— Тогда твёрдый, — убеждённо ответил я, — всё равно неприятно. Шум опять же и звон. Рыцарь сразу приступит к осаде…

— Фу! — сказала мама сверху. — Ну что за тема для бесед?! Меня просто мутит уже.

— Ладно, хорошо, — подытожил я, — здесь некоторые несут тяжести. Не до болтовни. Пока, Анька.

Мы дошли до гамелинского этажа.

— Я так поняла, что приглашения не дождусь, — скромно сказала Аня, пододвинув ведро вплотную к своей двери. Я притормозил и развернулся.

— А подарок ты приготовила? — спросил я, небрежно перебрасывая тяжелый ящик из одной руки в другую.

— Александр! — грозно сказала мама из мрака наверху. Эхо грянуло в пролёт лестницы, раскрошив моё имя: «Анр-анр-анр…» — и полетело вниз.

— Я приглашаю, — сказал я, послушав респонсорий маминого голоса. — На тридцать первое, часа в четыре. Придёшь?

Аня опустила ресницы, и голову она опустила. Стал виден пробор, чёрная коса, прилипшая к куртке, и мокрые завитки волос у шеи.

… «Sie sie die: Ich Rollen Ich Caulden, Apfels Soda Wasser — lassen. Die sie sie: es wahr Hexerei…» — послышалось мне. Что-то прогудело — в подъезде или в сердце, низко, настороженно басовито — будто колокол. Я ещё раз перебросил ящик из руки в руку. «Старые слова… — подумал я. — Кальден… Хексен… Вассер-лассен… Как будто напиток, а на самом деле действие. Я теперь помню и это?»

— А как же, — сказала Гамелина и подняла на меня глаза: серые и близорукие.

Наверху мама отперла нашу дверь, сквознячок промчался по этажам, звякнули стёкла, ящик выпал у меня из рук и, грохоча, съехал с лестницы. Яблоки вырвались на свободу и запрыгали по ступенькам, словно большие красные мячи.

— Вот блин! — заметил я и ринулся в погоню. Гамелина присела на корточки и поймала несколько яблок. Остальные раскатились по площадке.

— Тебе будет нужна помощь, — серьёзно сказала Аня, закидывая в надтреснутый ящик пойманные фрукты. — Я приду пораньше… Держи, — и она протянула мне красное яблоко, согретое теплом её рук.

Что мне оставалось делать? Я взял у неё плод…

— Я поставила чайник, — сказала мама лёгким тоном и покашляла. Так она маскировала любопытство. — Согреемся после дождика. Верно?

— Пригласил, — буркнул я. — Интриганка.

— Вот эти слова ни к чему, — отмахнулась мама, — совершенно. Ты будешь кушать?

Я пристроил яблоки в выемку под окном кухни, где мы хранили овощи.

— Промочил ноги, — сообщил я.

— Это что, повод не есть? — поинтересовалась мама. — Завари-ка чай. А я займусь ужином.

— Может у меня будет температура? — задумчиво спросил я. — Или хотя бы сопли?

— Ещё чего! — дружелюбно отозвалась мама. — И не выдумывай даже. В школу пойти придётся. Я тебя спиртом разотру, и ничего не будет. И чаю с малиной дам. А для начала одень носки, те, красные, шерстяные.

— Не одень, а надень, — поправил я. — Они ведь кусючие.

— Именно так я и сказала, — менее дружелюбно произнесла мама. — Можешь сам их укусить — выйдет весь яд заодно, как из кобры. Ты не слыхал утром — Тинка обещала прийти в семь или в восемь?

— Совершенно мне это неинтересно: ни утром, ни вечером, — отозвался я. — Мы, кобры, глухие, чтоб ты знала.

Шерстяные носки действительно «кусали» меня за босые ноги, а что делать — я легко простужаюсь.

— Я всё-таки поболею, как ты считаешь? — спросил я.

— Не выдумывай, — решительно сказала мама, это был её любимый ответ. — Кто болеет перед днём рожденья? Вот уйдёт последний гость — тогда сколько хочешь.

IV

Пёс и вол шепчутся у реки, — Стражи спят, мост миновали тени… Кто потревожил грань, кто породил смятенье? Ныне Луна сияет, и так пути широки.

Я живу окнами на запад, вернее, одним окном. Так получилось. В смысле, окнами на запад — моя комната. Аваллон почти заметен.

Бабушка, навещая нас, хмурится и цыкает, стоит ей зайти ко мне.

— Так нельзя, — замечает она, и крестит стены. — Абсолютно! Что творится тут ночью?

— Сплю я, — кротко говорю я ей. — Крепко. Иногда.

— Ненормалность, — говорит бабушка, подозрительно принюхиваясь к чему-то.

— Наследственность, — не возражаю я.

— Сон, говорю я, тут ненормалный, — замечает бабушка и крестит окно. — Та комната на закат, хотела сказать — на захóд. Правдыва синистра![3] Где тут спать?! — завершает она, раскладывая по углам «стражей». — Это выход, абсолютно…

— Другой у меня нет, — тонко замечаю я. — Пока…

Всего комнат у нас две. И моя. Но три не получается, так как третья, моя, не совсем комната. То есть, конечно, в ней есть стены, дверь, узенькое окно, помещаюсь я, стеллаж с книгами, письменный стол, диван, тумба, проигрыватель, наша кошка Бастилия (сокращённо Бася) и загадочное сооружение, которое мама называет «консоль».

— У бабушки твоей… у Гали, то есть Аглаи, — как-то сказала мама. — В большой комнате, в той… раньше на нём стоял розан, — она помолчала, — китайский, — продолжила она. — Цвёл зимой, красным. Было красиво. Как в сказке. Аленький цветочек…

Мы сидели в подступающих сумерках в пустой и прохладной маминой комнате. То есть я сидел в кресле, а мама лежала на тахте.

Мама купила по дороге домой невозможно поздние розы — красные и жёлтые, на фоне окна букет в вазе казался совершенно чёрным и пах летом.

На стене в комнате левее странного выступа, обозначаюшего наличие некогда существовавшей стены — рисунки, сделанные уже чуть порыжелой тушью, четыре тонких профиля. Женщина, две девочки и карапузистый детский абрис. Они видны нечётко, расплывчато. Те, что вырезают из бумаги в южных парках тонкопалые старики в беретах, гораздо отчётливее. Профили на стене словно полустёрты.

— Нас нарисовал папа, я уже рассказывала тебе, конечно же — но сейчас, вот ты глянул, и я вспомнила. Да ещё так ярко, — сказала мне мама, заметив мой взгляд. На улице зажглись фонари, и свет из окна острым жёлтым краем коснулся стены и рисунка на ней.