Алексей Гедеонов – Дни яблок (страница 75)

— А потом?

— Потом тоже уехал — в Питер, посмотреть на Ингу… Она, ну прямо с вокзала, так за внимание благодарна была, так благодарна — отправила меня на тёткину дачу. В этот их Лисий Нос. «Там дюны, море, хвойный воздух — полезно тебе. Уже весь почернел в степи», — сказала. А там тоска и невозможный дождь. Море мелкое. Залив. Прибиавает к берегу жаб.

— Как это прибивает? Зачем?

— Волной прибивает, иногда. Местные сказали — заплывают из реки, а зачем, не знаю — может, в Швецию стремились, но ведь и не спросишь уже… Весь август читал у окна. Мои, тамошние, Диккенса на эту дачу вывезли…

— В смысле? — уточнила Гамелина.

— Все тридцать томов…

— А потом?

— Откуда ты… А потом к бабушке — потому, что школа… Ты, кстати, видела, какая в Питере вода?

— Там область на бабочку похожа, — беззаботно сказала Гамелина и пошевелила пальцами. В полосе лунного света метнулась быстрая тень. Совсем мотылёк или воздушный спрут, но и на Горгону с утра было похоже тоже.

— А я считаю — на рыбку… — сказал лунному лучу я.

— Надо кипятить, кипятить и опять кипятить такое, — сказала Аня. — Эмма отправила Майку на Балтику, в Пярну. Тогда… А я осталась. С ней. Тут.

— Повезло, — завистливо сказал я и погладил её по спине.

— И почему-то не боялась, — выдохнула Аня, изобретая всё новые фокусы с неверным светом. — Всё казалось почему-то прозрачным и понарошку.

— И как будто маленьким? — уточнил я.

— Даа… — протянула Гамелина, забыла играть с тенями и повернулась ко мне. — А откуда ты… Неважно. Деревья нельзя трогать, говорили. На них фонит. Я тогда видела твою маму, кстати.

— Я её тоже видел, не так давно, — тонко заметил я. — Завтра увижу снова. Наверное…

— Нет, — упрямо продолжила Гамелина. — Нет. Не так. Не совсем так… Вечер был. Тепло. Жарко. Все в майках ходили уже. Я знала, что тебя отправили отсюда, а она… Она сидела тогда на скамейке… Во дворе. Не плакала, нет. Но была грустная-прегрустная. Даже мне не улыбнулась, когда я… Сказала: «Ну что же вы? Почему осталась? А вдруг не будет возможности выехать?». А я…

— Тогда очень тепло было, да. А она мне насовала осенние вещи в рюкзак, — вспомнил я. — Я так ехать не хотел. Чуть пощёчину не дала.

— За что? — деловито поинтересовалась Аня.

— Я на улицу выкинул рюкзак, — признался я. — Говорю же — не хотел ехать…

— Ты всегда усложняешь, — резюмировала Гамелина. — Задёрни шторы, я наигралась, а у вас тут высоко, Луна слишком яркая, не усну.

Я вылез из тёплой тесноты на каменный пол. По ногам понесло сквознячком. За окно я смотреть не стал, просто задёрнул занавеску.

— Всё хотел спросить… — начал я по возвращении.

— Да наговорились уже, — сонно ответила Аня. — Не надейся даже и не толкайся — с краю буду я.

— А если придёт волчок?

— Покрутится и набок упадёт.

Я хмыкнул, представив волчка средней упитанности, в конвульсиях…

Аня дышала ровно. Где-то далеко-далеко — через дорогу прикатилась на площадь двойка.

— Да вот… «Ни небу, ни мне, никому, никогда», — зачем ты это сказала, тогда… там? — тревожненьким голосом спросил я и подоткнул одеяло вокруг Гамелиной.

— Всё ведь кончилось хорошо, правда? — уточнила Аня в ответ. — Какая разница, теперь? Сказала и сказала. Вырвалось. Сейчас не об этом, короче. Спи, давай.

— Кончилось? — переспросил я.

— Я сплю, сплю… — отозвалась она. — Не мешай…

Под утро уснул и я, охраняемый хищником на окне и флягой под кроватью.

Снилось беспокойство: дым, красная рябина, чёрная бузина на ветру, серые вороньи перья в наледи, сухостой заиндевелый и репей — весь в крови.

XXII

в составе эссенции для очистки крови от чёрной желчи должны быть всенепременно: цвет оранжа, фиалки, мелисса, базилик.

… Грядут перемены. Придётся очищать поле. Это метафора, ты в курсе? Нет? Всё лишнее придётся оставить. Решительно.

Мы сидели в кафе, на террасе второго этажа. У выхода из Пассажа — того, что может быть и входом… Я и странная сероглазая особа немного восточного вида, вся в чёрном к тому же. Были там и другие посетители — каждый в своём сне. Место же людное. Начинался май — стрижи пронзали воздух звонко. На столиках стояли ландыши — они и в жизни пахнут будто сон, а во сне оказалось — предчувствием. Да и сон ведь — отдельная трава. Про нее ещё будет.

Дама разглядывала кофейную чашечку, точнее, гущу в ней. Судя по всему, чашечка была моя. С отбитой ручкой, что характерно.

— Вы не будете кофе свой, да? — спросил я во сне. Странно было слышать собственный голос, я подумал, что немного гнусавлю. — Тогда я выпью. Хочу взбодриться, а то вялость какая-то, иногда даже судороги…

— И перебить судьбу? — улыбнулась она. — Очищение, запомни. И подумай…

— Ни минуты про уборку думать не стану, — ответил я. — Как представлю, сколько выгребать… Это же всё утро и целый день! Нет! Решительно!

Я отпил из её чашки — там оказалась пустота, и она была сладкой.

Напротив меня стоял стул… Вернее, проснулся я лёжа почти поперёк тахты, а стул стоял напротив. На нём красовался поднос, а там наш кофейник, подозрительно чистый, две чашки и тарелка со странными бутербродами.

Я похлопал глазами, сел. На площади звякнула двойка. Внизу в подъезде кто-то хлопнул дверью. На нашем оконном откосе скубались и яростно чирикали воробьи. Было безветренно. Со стороны комнаты жизнь пернатых наблюдала внешне бесстрастная Бася, волнение выдавал хвост.

На тахте разместилась Гамелина, вся такая прибалтийски с виду. В моем старом зелёном свитере и Ингиных гетрах. На голове у Ани было полотенце, закрученное тюрбаном, а на коленях коробка. Моя коробка со стеклянными шариками.

— Говорят, красные самые волшебные. Если им по уху потереть и загадать желание — всё сбудется. Правда? — спросила Аня.

— Нет.

— Как это? Скажешь — неправда?

— В смысле — сначала желание, а дальше потереть — за ухом, кстати, и… и все остальное тоже. Что это за пирожки хлебные?

— Видела рецепт разик. Перевела, — легко проговорила Аня. — Вот, решила попробовать.

— На мне? — восхитился я.

— Если ты против, я сама и съем, — откликнулась Гамелина. — Фиолетовый! Ухтышка! Где взял?

— Там нет больше, — значительно сказал я. — Слезь с одеяла, я пойду умоюсь.

— Вернёшься — остынет, — ответила Гамелина и посмотрела на меня сквозь зелёный шарик. — А я их запекла практически… — она помолчала и странно дёрнула уголком рта. — В вашей духовке.

— С ума сойти, — откликнулся я. — Буду есть немытым лицом.

— Получается, что так, — сказала Аня. — Приступай. Это называется бургерсы, кстати. Внутри сыр, лук, биточек, шнацык огурца и краснодарка. По рецепту был какой-то кетчап, но, видимо, это их что-то… местное, Эмма сказала — просто острый томатный соус, ну и вот! Краснодарка!

— Жуть как вкусно, — прочавкал я.

— Ещё я сварила какао, — сказала Аня и огладила свитер на себе. — Не совсем обычное, а капуцино.

— Это что? — подозрительно спросил я — Монастырское варево? Вода на воде и капелька кислячка?

— Не совсем, — ответила она. — Ну да, там есть молоко, кстати. Холодное. Ещё кофе, сахар, какао тоже, в основном. Попробуй…

И я попробовал. До дна.

— Опять усы, — странным голосом заметила Гамелина. — Ты что, хотел съесть чашку? Дай оботру…

Поднос я поставил прямо на пол, почти спихнул. Потом туда слетело полотенце. И мой старый зелёный свитер. Под него, как оказалось, Гамелина ничего не надела, кстати.

Последней упала коробка со стеклянными шариками — они раскатились по всей комнате, стукаясь о ножки мебели, и кошка шмыгнула вслед, надеясь, видимо, поймать сразу все…