Моя родина
Родные нам Гари не пышны, малы,
Но нашему сердцу так близки, милы!
Тенистые рощи, журчанье ручьёв,
И нив переливы, и трель соловьёв —
Всё с детства знакомо, всё дорого нам.
Бежим через сад мы к широким полям;
Вот лодка в запруде нас к вёслам манит,
На горке лесок наш любимый стоит, —
Гурьбою мы ищем в нём ранних грибов…
А вот уж и завтрак у мамы готов!
Звонят!.. Ну, давайте купаться скорей,
Тогда и домой побежим веселей…
А зной подойдёт – мы под дуб вековой
И будем валяться под тенью густой.
Читать иль работать теперь нам велят,
Покуда к обеду опять позвонят.
А после – прогулка в соседний лесок,
Оттуда в знакомый зайдём хуторок
И рыбы наловим, и ягод сберём,
И с разной добычей домой побредём…
Устали! Пораньше заляжем-ка спать,
С утра ж побежим за грибами опять!
***
Скончался Лев Николаевич Модзалевский 12 мая 1896 г. в Петербурге. О личности Льва Николаевича, о глубоком потрясении родных, друзей и учеников, в связи с его смертью, пишет биограф Д. Д. Семёнов: «Лев Николаевич Модзалевский скончался в ночь на 12-е мая от паралича мозга. Никто не мог ожидать такой неожиданной кончины одного из известных русских педагогов. Ещё накануне своей смерти Лев Николаевич казался совершенно здоровым. В этот день (11-го мая) был акт в училище глухонемых и первый выпуск учеников покойного. Льву Николаевичу был поднесён адрес, в котором ученики сердечно благодарили своего доброго начальника. Ночью Модзалевского не стало. В лице его педагогический мир понёс большую утрату. Покойный был организатором нескольких учреждений, имевших целью распространение идеи правильного воспитания. Его „Очерки истории воспитания и обучения“, выдержавшие с 1866 г. три издания, послужили для многих учителей и учительниц существенным подспорьем для выработки правильных приёмов преподавания. Его умелому руководству, когда он был инспектором педагогических курсов при второй военной гимназии обязаны многие своим педагогическим образованием. В последнее время Лев Николаевич вооружился против переполнения русской речи излишними иностранными словами. Он с целью исправления русской речи прочёл доклад в Педагогическом обществе… Недавно образовался „Союз ревнителей русского слова“, душой которого был Лев Николаевич. Особенного внимания заслуживает также любовь покойного к молодёжи. Он умел понимать молодых людей и привлекать их к труду, направленному к общественной пользе. Состоя преподавателем многих учебных заведений, Лев Николаевич пользовался общим уважением и симпатиями своих многочисленных учениц и учеников. Всегда общительный, доброжелательный, внимательный и снисходительный, покойный не имел врагов».
Автор передаёт настоятелю Никольского храма о. Валерию иконы от семьи Модзалевских. Быстреево. 16 октября 2010 г.
Погребён Лев Николаевич Модзалевский вместе со своими родителями, братьями и сёстрами на погосте Быстреево (ныне – д. Гаврилова Гора Марьинской волости Струго-Красненского района) у северной стены Никольской церкви.
***
Семья Модзалевских-Стрельниковых и настоятель Никольского храма о. Валерий на могиле Л. Н. Модзалевского. Быстреево. 7 мая 2016 г.
Считаю, что идеи совершенствования педагогического образования, преподавания религии как основы мировоззрения, а также проблема переполнения русского языка иностранными словами, до сих пор актуальны в России, поэтому ещё многое предстоит изучить не только в плане краеведения о семье Модзалевских и жизни выдающегося нашего земляка Льва Николаевича Модзалевского.
Деятельность Л. Н. Модзалевского в области истории, теории педагогики и педагогического образования оставила заметный след в русской педагогической литературе второй половины XIX в. Изучать поэтическое и научное наследие, сохранять память о выдающемся педагоге необходимо и на его малой Родине.
Источники:
Модзалевская Л. А., Модзалевская Т. Л. Всеволод Львович Модзалевский. Страницы жизни. – СПб: РИО «СПб ГИПТ», 2008.
Модзалевский В. Л. Малороссийский родословник. Том III. – Киев, 1912.
Модзалевский Л. Очерк воспитания и обучения с древнейших до наших времён. Выпуск 2. – СПб, 1867.
Модзалевский Л. Н. Для детей: стишки. – Петроград, 1916.
Видные русские педагоги – последователи К. Д. Ушинского: Л. Н. Модзалевский // Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР: вторая половина XIX в. / Отв. Ред. А. И. Пискунов. – М.: Педагогика, 1976.
Томозов В. В. К юбилею В. Л. Модзалевского // Известия Русского генеалогического общества. Вып. 4. – СПб, 1995.
Фёдор Тернер
В метрических книгах за 1829 г. Андреевского собора Санкт-Петербурга значится: «у доктора медицины Густава Даниловича Тернера родился 1828 года, октября 12-го дня, сын Фёдор, а крещён 1829 года, марта 23 числа бывшим протоиереем Павским; при крещении его восприемниками были: тайный советник граф Иван Степанович Лаваль и тайная советница Праскева Ивановна Мятлева».
Дед по отцу новорождённого был Даниил Тернер (1764—1825), уроженец г. Кёнигсберга, переселившийся в Дерпт (ныне Тарту) в конце XVIII столетия. Он содержал в Дерпте аптеку и принадлежал к кругу состоятельных и образованных бюргеров. Похоронен на Волковом кладбище Санкт-Петербурга.
Отец – Густав Тернер родился в Дерпте, учился в Дерптском университете и окончил курс со степенью доктора медицины. По окончании курса и получении учёной степени, переехал в Петербург, где стал семейным врачом.
Мать – Варвара Фёдоровна Тернер, была дочерью пастора и вице-президента Евангелическо-Лютеранской Консистории Фридриха Фольборта, пастор был женат на дочери русского православного священника Евдокии Курганской. Варвара Фёдоровна родилась в 1801 г. в Могилёве.
В семье Густава и Варвары Тернер было трое детей: Фёдор, Эмилия и Мария.
Итак, Фёдор Густавович Тернер родился в Санкт-Петербурге в доме Мятлева на углу Почтамтской улицы, напротив Исаакиевского собора. До семи лет воспитывался дома. С семи лет обучался в частной школе г-жи Гаазе, французском пансионе г-жи Курвуазье, школе Анненской лютеранской церкви, школе Петропавловской лютеранской церкви. А лето проводил на даче в Парголово.
Как писал сам Фёдор Тернер: «Влиянию моих родителей я всецело обязан теми нравственными воззрениями, которые руководили мной в жизни. …Преобладавшее во мне настроение относиться равносправедливо и сочувственно, как к русской, так и к немецкой национальности, может считаться последствием смешения во мне русской и немецкой крови, что отчасти выразилось и в оказавшейся в моём характере русской восприимчивости и немецкой выдержке, и последовательности».
Фёдор Густавович Тернер
С двенадцати лет Фёдор учился во 2-й Петербургской гимназии (1840—1846).
В год окончания гимназии, за границей, находясь на лечении в Гамбурге в возрасте 48 лет, скончался отец – Густав Данилович.
После смерти отца, пришлось заняться оформлением наследства. В том числе от Густава Даниловича у Тернеров осталась закладная на имения Дмитрия Березина – село Велени, деревни Завешница и Большое Захонье Лужского уезда, под залог которых покойный отец ссудил Березину 16000 рублей.
Фёдор Густавович писал об этом так: «В Лужском уезде был очень богатый помещик Дмитрий Березин, который вконец разорился. Он был любитель разных нововведений, первый начал в уезде сеять картофель в больших размерах для винокурения и вводить разные другие нововведения. Крестьяне приписывали его разорение именно его страсти к нововведениям; мне не раз приходилось потом от них слышать – вот стал сеять картошку, это впрок и не могло пойти. Но не это его погубило, а главным образом игра в карты и вообще беспорядочное обращение с деньгами. У него была единственная дочь, которая вышла замуж за знаменитого Пирогова». (Екатерина Дмитриевна Березина – первая жена хирурга Николая Ивановича Пирогова, они венчались в 1842 г., у них было двое совместных детей – Николай и Владимир, она умерла в 1846 году).
В результате, закладная на имения Д. Березина выкуплена не была, и Ф. Г. Тернеру пришлось вступать во владение землёю. Прибыв вместе с другом Бруном во владение имением в 1847 г., они остановились в крестьянской избе у богатого крестьянина в селе Велени.
Тернер описывал село так:
«Велени – довольно большое село, с деревянною тогда ещё церковью, – оказалось, что нам досталась только половина деревни, остальная часть деревни принадлежала помещику Крёкшину. Мы стали знакомиться со всеми крестьянскими хозяевами по описи, осмотрели как эту, так и другие две принадлежавшие нам деревни и, в сущности, провели очень приятно дня два зимнею деревенскою жизнью.
Разговаривая с нами, все крестьяне жаловались на некоего Гришку, указывая на него, как на известного вора и мошенника, которого все боялись, не зная, как от него отделаться. Тогда Брун решил, что его надо сдать в солдаты, его тут же взяли, связали и отправили с нами в Лугу…
Отслужив свои солдатские годы, Григорий возвратился опять в деревню; хотя после своего возвращения он ещё немного и пошаливал иногда, и любил выпить, но вообще ничего худого за ним уже более не замечали, и он жил спокойно в деревне. Ко мне он никогда ни в чём не выказывал ни малейшего чувства вражды или мести, и я даже иногда брал его за кучера, отправляясь гостить к соседям.
С тех пор Велени сделались нашей летней резиденцией. Первые два года я там жил один в крестьянской избе, а потом с матушкой и сёстрами во вновь построенном доме».
