Алексей Фомин – Время московское (страница 28)
От величественной красоты Некоматова плана у Харлампия дух захватило.
— П-понятно. — Он даже стал слегка заикаться.
— Сделаешь все правильно, прощу тебе долг. Да что там долг… Думаю, Дмитрий Иванович тебя так наградит, что этот долг покажется тебе сущей безделицей.
Харлампий явственно представил, как будет вручать князю Дмитрию ордынский ярлык, свидетельствующий о злодейских замыслах Тимофея Вельяминова. Раскрыть государственный заговор, спасти от лютой смерти семью великого князя — это вам не безделица какая-нибудь. Эдак, глядишь, он повыше всех встанет. Первым после великого князя.
— А что же ты сам не скажешь великому князю, Некомат Параизович? — стараясь казаться равнодушным, спросил Тютчев. Больше всего в этот момент он опасался, что Некомат скажет: «Ты прав, Харлампий, давай сюда ярлык. Сам отдам его Дмитрию», — но не спросить его об этом не мог, уж больно щедрый подарок делал ему Некомат. — Великий князь тебе доверяет больше всех, ты у него первый советчик.
— Недосуг мне дожидаться князя Дмитрия. Срочно надо ехать по торговым делам в Холмогоры, а оттуда в Англию. — Некомат усмехнулся. — Ты не сомневайся, Харлампий Бяконтович, ярлык подлинный. Мне его лично в руки Мамай давал. Только запомни хорошенько: ты его у Тимофея Вельяминова изъял, когда того на месте преступления задержал, а не от меня получил. Великая княгиня всю последнюю неделю пилила Дмитрия: «Выслушай Тимофея да выслушай Тимофея… Не верь Некомату да не верь…» Так что, Харлампий, негоже мне светиться в этом деле. Тебе и карты в руки — спаси великую княгиню, пусть она осознает, как была неправа. А о неверности своей жены молчи. Молчи год, молчи два, а лучше — всю жизнь. На старости лет с ней разберешься. — Некомат поднялся. — Проводи меня, Харлампий Бяконтович. И езжай в Кремль, к своему брату. Срочно, не откладывая ни на минуту.
XIV
Вся прошедшая неделя пролетела для Сашки, как в хмельном угаре. Жаркие ночи, проводимые с Ольгой, полные неги и страсти, сменялись полуобморочным, как в дурмане, дневным существованием. Под утро Сашка возвращался в дядюшкин дом и заваливался спать. В середине дня просыпался, чем-то нехотя перекусывал, уступая настоятельным просьбам тетки, и опять спал до самого вечера, когда можно было наконец начинать собираться к любимой.
Сашку впервые в жизни посетила большая любовь, причем в той самой своей форме, которая больше похожа на тяжелую болезнь, чем на радостное и светлое чувство; когда полностью отключается мозг и поведением человека начинают управлять инстинкты и страсти. В этом состоянии мужчина не способен думать ни о чем больше, кроме как об обладании телом своей возлюбленной. Именно телом, потому что душа ее и без того постоянно с ним. За эту неделю он похудел и высох, под глазами залегли синие круги, а в зрачках то и дело вспыхивали искорки безумия. Казалось, страсть сжигает его изнутри. Но ему хотя бы удавалось днем выспаться, в отличие от Ольги, которой приходилось весь день исполнять обязанности придворной боярыни. В седьмую их ночь она уже была, как сомнамбула, то и дело норовя отключиться и впасть в забытье. Когда Сашка уже уходил, она попросила:
— Не приходи завтра, пожалуйста. Я буду спать.
— Ничего, — попытался успокоить он ее. — Спи на здоровье, а я просто посижу рядом, держа тебя за руку.
— Ну да, — вздохнула она, — дашь ты поспать… — и провалилась в глубокий сон.
Как бы то ни было, но Сашка намеревался идти во дворец и сегодня. Двоюродный брат Иван, глядя на него, лишь хитро ухмылялся в пышные усы и подбадривал: «Давай, давай, брат. Столица на то и столица, чтобы оттянуться тут по полной». Дядька же явно Сашкиного поведения не одобрял, но вслух ничего не говорил, лишь осуждающе покачивал головой. А тетка безуспешно пыталась подкормить стремительно худеющего племянника.
Адашу же ночные свидания с Куницей явно пошли на пользу. Он выглядел спокойным и довольным, как толстый ленивый кот, только что обожравшийся чужой сметаны.
В назначенный час они вышли из дома боярина Федора и направились в Кремль. Идти было недалеко, поэтому герои наши предпочитали передвигаться пешком, да и с точки зрения конспирации так было гораздо удобнее. У кремлевских ворот вместо привычной уже стражи они увидели серебристо-белых амазонок. Огненные блики от зажженных факелов горели на их блестящих доспехах. Сашка назвал пароль и уж собрался продефилировать мимо пикета, как дорогу ему преградили две скрещенные секиры.
— Куда следуете? — строго спросила одна из амазонок.
Сашка хотел соврать, что они дружинники, возвращаются к себе в гридню из города, но Адаш опередил его:
— Мы к благочинному Антонию, встретить его после службы и сопроводить домой.
— Сдайте оружие.
Сашка только хотел возмутиться, но снова Адаш опередил его:
— Мы же люди благородного звания… Как же нам без оружия?
— С сегодняшнего дня в Кремль с оружием нельзя. Будете выходить — получите его обратно. А сейчас сдайте.
Адаш знал, что великий князь уехал из города и дружина с ним, а великая княгиня с детьми осталась в Кремле, поэтому новый порядок его нисколько не насторожил. Он отстегнул свой меч и взглядом предложил Сашке сделать то же самое. Не успели они оглянуться, как две амазонки ловко их обшарили и извлекли из-под одежды спрятанные там кинжалы.
— Можете проходить.
— Черт знает что такое, — пробурчал Сашка, когда они миновали караул. — Зачем они забрали у нас оружие? Это что-то новое…
— Просто женщина осталась одна дома, вот и принимает меры предосторожности, — успокоил его Адаш, имея в виду великую княгиню. — По-моему это нормально.
— А как мы получим обратно свои клинки? Ведь мы же не пойдем сейчас обратно с этим попом, о котором ты им наврал.
— Ерунда. Завтра утром Куница проводит нас и вернет нам наше оружие.
— Ох, — тяжело вздохнул Сашка, — чувствую, зря идем…
Адаш тут же остановился и, схватив своего подопечного за руку, заставил остановиться и его. Ранее Сашка как-то упоминал, что у него острое чутье на опасность, и Адаш тогда отнесся к его словам весьма серьезно.
— Ты чувствуешь опасность, государь? — В голосе Адаша звучала тревога.
— Да нет, не то чтобы опасность… — начал мяться Сашка. — Просто зря идем. И эти дуры на входе, и… Понимаешь, Ольга сказала: не приходи, буду спать — а я иду. Зачем иду? Сам не знаю.
Адаш расхохотался.
— Эх, молодо-зелено, мне бы твои заботы. Конечно, уморил бабу совсем. Сам-то у дядьки дрыхнешь целыми днями, а она постоянно при великой княгине… Ничего, пойдем-пойдем… Ну, и сам поспишь рядом со своей любушкой. Не беспокойся, я тебя разбужу.
— Да не хочу я спать, — буркнул Сашка, но пошел вперед.
— Сон для воина лишним не бывает, — разглагольствовал Адаш. — Высыпаться надо впрок, пока есть возможность.
Беседуя подобным образом, они обошли дворец и, минуя караулы, прокрались к черному входу. Дверь бесшумно раскрылась, пропуская ночных гостей. Дальше — вверх по винтовой лестнице, и вот уже они на третьем этаже.
— Ложись и спи спокойно, государь. Я тебя разбужу, — шепотом заверил Адаш, когда они расставались у дверей комнаты Куницы.
Но Сашка уже не слышал его. Находясь так близко от Ольги, он уже ничего не видел и не слышал, а думать мог только о своей возлюбленной, ее прекрасном чувственном теле и жарких ласках, которыми она сейчас его наградит. На цыпочках бегом он преодолел два лестничных пролета, отделяющих третий этаж от второго. Вот уже и дверь Ольгиной спальни. Кровь громко стучит в висках, сердце так и выскакивает из груди. На мгновение в душе его ворохнулось какое-то смутное предчувствие, Сашка чуть притормозил перед дверью, намереваясь оглянуться, но в этот момент на его голову обрушилось что-то тяжелое, в мозгу вспыхнул яркий свет и… Все. Сознание отключилось.
— Готов. Вяжи его, — послышался зловещий шепот, и тут же от стен отделились серые тени и сгрудились над лежащим Сашкой. — Четверо, тащите его в острог, остальные наверх. — Прозвучала команда, отданная все тем же голосом.
Серые тени бесшумно потекли вверх по лестнице, скапливаясь перед нужной дверью.
— Пошел, — послышалась команда, и две тени, коротко разбежавшись, грузно ударили в дверь. Дверь, сорванная с петель, провалилась внутрь, и в коридор хлынул неяркий свет из комнаты.
Адаш и Куница мирно сидели за столом, на котором была разложена нехитрая снедь, и возвышалась могучая фляга Адаша. Два арбалетчика, держа оружие на изготовку, заскочили внутрь и заняли позиции в углах комнаты, и тут же дверной проем ощетинился целым кустом копий.
— Эх, чувствовал же Тимофей Ва… — только и успел произнести Адаш.
В зубы ему воткнули кляп, навалились, заломили руки за спину. Не оставили без внимания и Куницу.
— Тащи и этих в острог, — скомандовал голос. — Да и дверь на место поставьте.
Кто-то из прислуги, привлеченный невнятным шумом, выглянул в коридор, но начальственный голос так на него цыкнул, что дверь тут же захлопнулась. Вновь воцарилось абсолютное спокойствие и тишина. Ночь. Все спят.
…Сашка открыл глаза. Темнота. Он попробовал пошевелиться. Ничего, только голова чуть-чуть побаливает. Сел, пошарил вокруг себя руками. Он сидит на чем-то деревянном, а вот каменная стена уходит вертикально вверх. Глаза уже попривыкли к темноте, и Сашка смог осмотреться. Это тюремная камера! Вверху, под потолком, маленькое оконце, откуда еле сочится серый сумеречный свет. Он сидит на нарах, прислонясь спиной к холодной каменной стене. Сашка вспомнил яркую вспышку и острую боль в голове. Кто-то огрел его по башке перед Ольгиной дверью, и вот — он уже в камере. Сколько времени он был в отключке? Где Адаш? И кто ему врезал по голове? Слава богу, на голове у него была меховая шапка. Она-то, видимо, и спасла его бедную головушку.