Алексей Фирсов – Фрейлина поневоле (страница 3)

— Даша… — прохрипела я. — Ослабь. Я же просила.

— Так я ж и не тянула почитай, Анна Александровна! — испуганно пискнула девка, чуть ослабляя шнуровку. — Вы ж всегда велели до шестнадцати дюймов тянуть, чтоб талия рюмочкой была. А сейчас почитай восемнадцать оставила!

Восемнадцать дюймов. Это чуть больше сорока пяти сантиметров. Я содрогнулась, представив, как эта хрупкая девочка добровольно калечила свои внутренние органы ради придворной моды.

— Оставь двадцать, — безапелляционно заявила я. — Если я снова упаду в обморок от нехватки кислорода, лекарь тебе голову оторвет.

Дальше последовали фижмы — специальные подушечки и каркасы на бедра, чтобы придать юбке нужный колоколообразный силуэт. И только потом — само платье. Тяжелое, шуршащее, оно легло на мои плечи броней.

Когда процесс одевания, занявший почти час, был завершен, Дарья подвела меня к большому зеркалу-псише.

Я смотрела на себя и не верила своим глазам. Из зеркала на меня взирала не современная москвичка Алиса, вечно спешащая на объекты в джинсах и кроссовках. На меня смотрела истинная аристократка. Холодная, величественная, недосягаемая. Голубой шелк подчеркивал невероятный цвет глаз, делая их ярче, глубже. Корсет, хоть и мешал дышать, выпрямил спину, заставляя держать идеальную осанку и гордо вскинуть подбородок.

Я медленно подняла руку, поправив кружево на глубоком декольте, открывающем ровно столько, чтобы свести мужчину с ума, но не перейти грань приличий. В этом времени женщина была закована в условности, как в этот самый корсет. Но вместе с тем, она владела мощнейшим оружием — красотой, интригой, слабостью, за которой скрывалась стальная воля.

Я улыбнулась своему отражению. Улыбка получилась хищной, знающей.

Дверь в спальню тихонько приоткрылась, и на пороге появилась пожилая, дородная женщина в темном платье — видимо, старшая горничная или дуэнья.

— Ваше Сиятельство, — она низко присела в реверансе, с изумлением глядя на мой цветущий вид. — Слава Всевышнему, вы на ногах.

— В чем дело, Прасковья? — имя само сорвалось с языка, услужливо подброшенное памятью тела.

— Посыльный от Ее Императорского Величества, — женщина благоговейно понизила голос. — Государыня извещена о вашем чудесном исцелении. Завтра пополудни она ожидает вас в своих личных покоях.

Мое сердце сделало кульбит и замерло. Екатерина Вторая. Великая. Самая могущественная женщина Империи. И завтра мне предстоит смотреть ей в глаза и доказывать, что я — это я. Вернее, что я — это Анна.

Я расправила плечи, чувствуя, как корсет врезается в ребра, и медленно кивнула.

— Передай посыльному, что я буду.

Слабость ушла. Настало время учиться играть по-крупному в самом опасном казино мира — при дворе Российской Империи. И ставкой в этой игре будет моя жизнь.

Глава 3. Золотая клетка и пудреные маски

Ночь прошла в полузабытьи. Я то проваливалась в тревожный, липкий сон, где меня преследовали визги тормозов и слепящие фары, то выныривала в душную реальность восемнадцатого века, пугаясь теней от свечей-ночников, пляшущих на бархатном балдахине. Лишь под утро мне удалось уснуть по-настоящему, а разбудил меня деликатный, но настойчивый звон фарфора.

— Доброе утро, Ваше Сиятельство, — проворковала Дарья, ставя на прикроватный столик изящный поднос. — Изволите откушать?

Я села, потирая виски. Голова была ясной, тело, хоть и слабое, больше не казалось ватным. Я с любопытством заглянула на поднос. Мейсенский фарфор, серебряные приборы, тончайшие льняные салфетки. На тарелочке возвышалась горка свежайшей, горячей выпечки, источающей аромат ванили и сливочного масла, а в пузатой чашке дымился густой, темный напиток.

— Горячий шоколад, Анна Александровна, — пояснила служанка, заметив мой взгляд. — Как вы любите. С миндалем и щепоткой перца.

Я сделала осторожный глоток. Напиток оказался божественным — терпким, в меру сладким, согревающим нутро. В моем времени такой подавали разве что в самых дорогих кофейнях. Откусив кусочек тающего во рту круассана (или как эта выпечка называлась здесь?), я прикрыла глаза от удовольствия. Роскошная жизнь определенно имела свои плюсы.

Но расслабляться было рано. Настенные часы с маятником пробили десять, напоминая о грядущем испытании.

— Даша, — я отставила полупустую чашку. — Зови горничных. Мне нужно собраться. Аудиенция у Государыни не терпит промедлений.

Если вчерашнее переодевание показалось мне изощренной пыткой, то утренняя подготовка к выходу в свет стала настоящей военной кампанией. Оказалось, что для личной встречи с Императрицей недостаточно просто надеть красивое платье. Требовалось создать образ — безупречный, продуманный до мелочей. Образ преданной, едва оправившейся от страшной болезни фрейлины, чья хрупкость должна была вызвать у Екатерины сочувствие, а красота — радовать глаз.

В спальню впорхнул самый настоящий француз-куафер — щуплый, манерный мужчина с напудренным париком и целым арсеналом щипцов, гребней и баночек.

— О, ма шери! Ваша чудесная головка! — защебетал он, порхая вокруг меня, пока служанки усаживали меня перед зеркалом.

Следующий час я провела стиснув зубы. Мои густые, длинные волосы безжалостно начесывали, заливали густой, пахнущей фиалками помадой, накручивали на горячие щипцы, которые грели прямо здесь же, на специальной жаровне. Запах паленых волос смешивался с ароматами цветочных эссенций. Затем наступил этап пудры. Меня укрыли плотным пеньюаром, выдали специальную конусообразную маску из картона, чтобы защитить лицо, и куафер принялся щедро осыпать мою прическу мельчайшей рисовой пудрой, взбивая белое облако специальной пуховкой.

Когда я, наконец, смогла опустить маску и откашляться, из зеркала на меня смотрела совершенно другая женщина. Высокая, сложная прическа, увенчанная жемчужной нитью, делала меня старше, строже и… невероятно элегантной. Белая пудра на волосах удивительным образом подчеркивала молодость и свежесть лица, оттеняя фиалковый цвет глаз.

— Идеально, мсье Анри, — величественно кивнула я, и француз, рассыпавшись в комплиментах, удалился.

Настала очередь макияжа. Никаких нюдовых оттенков и легких текстур. Кожу щедро выбелили специальными свинцовыми белилами (я мысленно содрогнулась, вспомнив статьи о токсичности косметики тех времен, и дала себе слово найти безопасную замену), на скулы нанесли яркие, почти кукольные румяна, а губы тронули карминовой помадой. Последним штрихом стали мушки — крошечные кусочки черного бархата.

Прасковья, старшая горничная, со знанием дела прикрепила одну мушку над верхней губой.

— Мушка «кокетка», Ваше Сиятельство, — пояснила она, заметив мой вопросительный взгляд. — Для легкого игривого настроения, как раз чтобы показать Государыне, что вы идете на поправку.

Затем последовало облачение в платье. На этот раз я выбрала наряд из жемчужно-серого шелка, расшитого тусклым серебром. Оно не кричало о роскоши, как сапфировый бархат, но струилось и переливалось при каждом движении, создавая образ эфирного создания, почти призрака, вернувшегося с того света. Тяжелый шлейф, глубокое декольте, обрамленное пеной кружев, и неизменный, безжалостный корсет, стянувший талию.

На шею Прасковья застегнула бархотку с крупным каплевидным бриллиантом.

Я встала перед зеркалом, опираясь на трость с серебряным набалдашником — атрибут, который я затребовала сама, ссылаясь на слабость в ногах. На самом деле трость придавала мне уверенности и делала образ более драматичным.

— Вы прекрасны, княжна, — прошептала Дарья, утирая выступившую слезу умиления. — Словно ангел небесный.

— Надеюсь, Императрица тоже так решит, — сухо ответила я. — Пора.

Выход из моих покоев в коридоры Зимнего дворца оказался сродни выходу на театральную сцену. Едва я переступила порог, опираясь на руку Прасковьи и постукивая тростью, как на меня обрушился масштаб этого мира.

Бесконечные анфилады залов, залитые светом из огромных окон. Начищенный до зеркального блеска наборный паркет, по которому скользили мои атласные туфельки. Изобилие золота, мрамора, малахита и хрусталя давило своим величием. Здесь каждый квадратный метр кричал о безграничной власти и богатстве Империи.

Двор жил своей жизнью. Мимо сновали лакеи в расшитых ливреях, статные гвардейцы в зеленых мундирах, придворные дамы в необъятных фижмах, кавалеры в пудреных париках и камзолах всех цветов радуги. Гул голосов, смех, шуршание шелка и стук каблуков сливались в единую симфонию светской жизни.

Но стоило мне появиться в коридоре, как эта симфония начала стихать. Словно круги по воде, от меня расходилась волна потрясенного шепота.

— Княжна Одоевская… — Не может быть! Я сам видел, как лекарь крестился у ее дверей… — Выглядит бледной, но какой взгляд… — Ведьма, не иначе. Как можно оправиться от такой горячки за ночь?

Я шла сквозь этот строй жадных, липких взглядов с прямой спиной. Мое лицо оставалось непроницаемым, легкая полуулыбка застыла на губах, но внутри все сжималось в тугой узел. Я чувствовала себя канатоходцем, идущим над пропастью без страховки. Стоит мне оступиться, показать неуверенность — и этот блестящий, напудренный серпентарий разорвет меня на куски.

Один молодой офицер, с залихватски закрученными усами, слишком откровенно уставился на мое декольте. Я остановилась, медленно повернула голову и посмотрела на него в упор. Холодно. Высокомерно. Так, как смотрела на нерадивых подрядчиков, сорвавших сроки сдачи объекта. Офицер стушевался, покраснел до корней волос и поспешно отвесил глубокий поклон, смешавшись с толпой.