Алексей Федяров – Агами (страница 10)

Так оказался отец сначала в дальнем кластере «ЗФИ», а потом и вовсе исчез. Нейтрализован, так и значилось в деле. На Земле Франца-Иосифа Игорь потом бывал, на последнем курсе обучения в Школе. Всех туда возили. Ну север и север. Холодно. Как можно было рисковать Новым центром ради того, чтобы написать книгу, какой бы она ни была, не объяснить.

Стас Соколовский из его группы вообще родился в этом «ЗФИ», но отбыл оттуда до того, как отец Игоря Сидорова туда был доставлен. Игорь хотел поговорить об этом со Стасом, но тот, странный, отмолчался.

Этого Соколовского Игорь не любил. Тип. Тоже всё время думал, ходил, словно тоже книгу замысливал о несовершенстве мироустройства. Если бы не в Школе обучался, можно было подумать, что типичный диссидент, чуждый. Интеграции не поддающийся. Но умный, конечно. Потому и в Школе, а не книгу пишет антиинтреграционную.

Девочка у него хорошая, Маша Кремер. В Школе вместе появились и учились вместе, и не только учились. Все это знали. Но даже наставники не возражали. Как-то даже попытался Игорь её отбить, уж очень хотелось на месте Стаса побывать, ходил вокруг, высматривал, но Маша потерпела немного и однажды прямо сказала, чтобы и не пытался.

Стас всё видел, но молчал. Это было обиднее всего. Словно с шакалом обошёлся, недостойным. Даже на разговор не вызвал. Игорь сильно расстраиваться не стал, да и как работать начал, с девками всё наладилось. Кому такой не понравится — молод, сложением мощен, при должности и с перспективой. Но всё равно что-то грызло внутри, не отпускало. Тот взгляд Соколовского — будто на пустое место смотрел он на Игоря. Без уважения.

Ничего. Сейчас оба в больших командировках. Стас больше года неизвестно где, а Маша недавно в Берлин уехала по журналистской линии. Агенты, полноценные. Ну и пусть, что агенты и командировки у них специальные. Видел уже Игорь, как после таких командировок возвращаются. За год много чего меняется. Вернутся, может, и смотреть друг на друга постыдятся. А на Игоря Сидорова, сотрудника аналитической службы, смотреть стыдно не будет. У него сомнительных командировок за плечами нет. Да и вообще нет.

Вот это было особенно неприятно. Из всей группы, семерых человек, в поле, на оперативную работу взяли только Марию Кремер и Станислава Соколовского. И ладно бы Машу, с ней всё понятно, лучшая среди девочек группы и по общим, и по специальным теоретическим курсам, и по физической и боевой подготовке. Бегала, стреляла — засмотришься. Но вот почему Стас? Какие-то курсы он вообще открыто презирал. На лекциях по преемственности ценностных ориентиров государственной безопасности, например, спросил наставника, почему тот не рассказывает об истории Дома на набережной, дескать ничего лучше не иллюстрирует предмет изучаемой дисциплины, преемственность жилой площади, освобождаемой путём уничтожения соратников. Наставник, из старых, получивший первое удостоверение ещё при Андропове, поднял мутные глаза, разноприщуренные от старости и привычки казаться умнее себя настоящего, немного подумал, посмотрел на аудиторию и сказал:

— Того дома больше нет.

— И той страны, — добавил Стас в тишине.

Про тот дом Игорь знал, отец любил рассказывать о нём, вот, говорил, смотри, кто нами руководил и кого они — это он имел в виду новые власти — оставили интегрировать нас в прогресс, нежданно явившийся.

Игорь тоже много знал, слушал внимательно и читал много, всё что мог, о развале Союза, а потом о деградации того, что недоразвалилось сразу, прочёл в служебных библиотеках. Понял он, что есть другая преемственность, главная. Есть свои, при любой власти они есть, те, кому можно чуть больше, те, кто равнее других. У них и сейчас домики на Клязьме строятся. Им можно. И у новых эти свои есть, и у китайцев, и у американцев, даже у немцев есть. Своему майору можно всегда больше, чем чужому генералу, даже если тот безупречный по службе. Да что далеко ходить, у шефа управления, Дениса Александровича, поместье европейское, построенное задолго до Конвенции, как было, так и осталось. Ещё и приросло небось. Свой потому что. И был своим, и остался. Неважно кому.

Таким выпускник Школы избранных Игорь Сидоров и хотел стать. Своим с домиком на Клязьме, во вновь отстраиваемом элитном местечке. О большем пока не мечтал, хотя думал.

Не хватало одного для начала пути — оперативной работы в поле.

Стол Игоря никогда не покрывался горой бумаг, как у коллег. Офис у аналитиков на американский манер — большое пространство, невысокие перегородки. Идёшь — видно, кто чем занят. У кого стол завален — работает долго и никогда из этой работы не вылезет. С документами надо работать быстро. И голова для этого должна быть чистой, и стол.

Игорь быстро разобрал срочные запросы, подготовил ответы и сдал их в канцелярию. Скоро можно было идти обедать, к этому времени лучше подготовить то, над чем надо работать во второй половине дня. Получилось немало, но вполне по силам. Вечером тренировка, рукопашный бой, а это Игорь очень любил. Настроение поднялось.

Зазвонил телефон. Игорь снял тяжёлую, как у всех внутренних телефонов, трубку.

— К первому. Срочно, — коротко бросил дежурный.

Денис Александрович смотрел в окно. По двору быстро шёл, едва не срываясь на бег, недавний выпускник его Школы Игорь Сидоров, с которым он только что имел обстоятельную беседу. Сзади подошёл Вадим Александров, опытный и проверенный опер, настолько свой, что ему можно было подходить вот так, неслышно и сзади.

— Может, без него слетаю? — тихо спросил он, встав рядом с шефом у окна, но не опираясь на подоконник, как тот.

— С ним, — твёрдо ответил Денис Александрович. — Растить надо кадры, Вадим, растить. В условиях, приближенных к боевым. Сложные времена.

— Там и боевые вполне могут быть.

— Могут, вполне. Ну не зря же учили. Первый в школе по рукопашному бою, стреляет из всех видов, орёл.

Вадим не удивился. Давно знал шефа, понимал, когда тот иронизирует. А когда иронизирует горько, как сейчас.

— Так ведь дурак же совсем, — ещё тише проговорил Вадим.

— Дурак, — глядя на удаляющуюся крепко сбитую фигуру, произнёс Денис Александрович. — Отец был умным, а этот — дурак. Но свой.

Глава 8. Ибрахим

В Берлине мало времени хорошего, правильного, когда солнце и не кутаешься в пиджак от ветра и прохлады. Люди из-за Урала, у которых получается сюда приехать, радуются, что тут очень тепло. И дожди их не пугают. Они говорят, что это — тёплые дожди, что настоящие дожди втыкаются в тебя холодными иглами, от них человек хочет долго умирать, закутавшись в одеяло, чтобы не слышать, как они бьют в крышу. И вода от этих дождей стекает по крыше, а иглы всё равно проходят насквозь и находят тёплую душу, чтобы выстудить её. Что лучше снег, чем те кристальные холодные дожди.

А берлинские дожди им по душе, этим северным людям, они ходят под ними без зонтиков и радуются, говорят, что им стало нравиться жить. И что здесь очень жаркое лето. Но некоторые потом начинают тосковать и уезжают обратно, а кто-то умирает, потому что очень тяжело жить, когда тебя долго держали в холоде и ты хотел уехать из него навсегда, а потом вдруг уезжаешь и понимаешь, что это был твой холод и лучше тебе не будет нигде.

А Ибрахим надел пиджак даже сегодня, когда за окном поднялось солнце. Это не то солнце, не стамбульское, в свете которого он вырос. Только под тем солнцем мужчинам можно выходить из дома в рубашке, сидеть в уличном кафе, пить кофе и курить крепкие сигареты одну за другой. Там воздух с подходом солнца к зениту становится горячим и плотным, клубы табачного дыма поднимаются от сидящих за столиками и долго висят над мостовыми между стенами домов в тесных улочках.

В улочке, где Ибрахим родился и вырос, весь день пахнет лепёшками гёзлеме, которые печёт в соседнем дворике Гюрай-ханым, двоюродная сестра отца Ибрахима. Её дочь Джайлан продаёт лепёшки туристам, которые бродят неподалёку по широким проспектам. Иногда они забредают и в улочку Ибрахима, поначалу идут медленно и громко смеются, а потом попадают в горячий запах гёзлеме, слышат, как переругиваются соседки в окна напротив, видят суровых мужчин в белых рубашках, которые пьют кофе за столиками в уличном кафе и курят сигареты с терпким запахом. Тогда туристы начинают говорить тише, идти быстрее, а потом вовсе замолкают и почти бегут. Мужчины улыбаются, а женщины начинают говорить громче, чтобы чужие люди уходили быстрее. Не место там для чужих, на этих улочках.

Ибрахим хотел туда. И уехал бы, если б она захотела, но пока она не хочет. Три года назад они побывали вдвоём там, в Стамбуле, было тепло, и Ибрахим в белой рубашке сидел в том самом кафе, где раньше сидел его отец, запускал терпкий дым, как это делали мужчины в его детстве. А она смотрела в окно, как смотрел когда-то на отца Ибрахим, и видела его, коренастого и седого.

В той маленькой квартире уже не было ни отца, ни матери. Джайлан, которая теперь сама печёт гёзлеме, иногда убирается там, протирает пыль. Она сердито говорит, что в городе много туристов и комнаты можно сдавать, но Ибрахим не будет сдавать своё детство людям, которые приезжают в город, чтобы познакомиться с ним, а сами боятся его настоящего, этих мостовых и качающихся в горячем солнечном свете запахов. Эти маленькие комнаты будут ждать Ибрахима и его женщину. И только их. Сколько будет надо. Они приедут сюда, когда София тоже захочет согреться по-настоящему. Когда больше не надо будет никого встречать и провожать. Когда люди по улицам будут идти не к ним, а мимо, куда-то по своим скорым делам случайных гостей древнего города.