Алексей Федорочев – В тени отца (страница 4)
Так что Машкину историю я выслушал, принял к сведению и… тут же забыл, проводив девчонку до дома. Лично нашей семье вялотекущая где-то на другом краю мира гражданская война шла только на пользу: новые боевые действия – новые заказы отцу – новые поступления на его банковский счет. Уж эту-то цепочку я отлично понимал даже в шестнадцать лет.
Мы с отцом не поменялись в одночасье. Но я, вероятно, просто устал от своей ненависти, и хрупкое, робкое перемирие между нами так и продолжалось весь май и июнь. Я снова стал просиживать часами в его лаборатории, помогая и расспрашивая, а отец, боясь меня вспугнуть, рассказывал, над чем работает, учил редким приемам, а иногда вообще закатывал целые лекции. И, наверное, я впервые осознанно понял мать: видя его таким увлеченным, если не сказать – вдохновленным, невозможно было оставаться к нему равнодушным.
Казалось мне или нет, но в своей вотчине он сбрасывал года, которые в обычное время тянули его вниз. Там он выпрямлялся, расправлял плечи и снова становился тем гигантом, каким виделся в смутных детских воспоминаниях. Тем, кто подбрасывал меня к потолку, вызывая восторг, тем, кто катал на плечах, даря целый мир. Тем, кем я гордился: «Смотрите, люди, завидуйте! Это – мой папа!!!»,
И впервые в середине мая я сам нарушил сложившееся между нами негласное табу:
– Расскажи о ней.
Мне не надо было пояснять, о ком я спрашиваю.
– Что именно?
– Знаешь, я тут вдруг понял, что почти ее не помню. Рыжие волосы, солнечная улыбка, а пытаюсь в голове сложить лицо – не получается. Какая она была?
– Она была… – он мечтательно улыбнулся, – Яркой! Впервые я увидел ее во дворце…
– Во дворце?! Ты?!
– По-моему я уже рассказывал тебе, что почти десять лет отслужил придворным артефактором.
– Не помню…
Может когда-то и рассказывал, но я на самом деле не помнил.
– Что сказать… было такое в моей биографии. Ей было семь лет. На каком-то чаепитии, уже не помню, в честь чего, она уселась ко мне на колени и заявила, что когда подрастет – выйдет за меня замуж.
– А ты?
– Посмеялся, конечно! Мне уже тогда было пятьдесят с лишним, не думаешь же ты, что я серьезно отнесся к словам крохи?
– И?..
– Годы шли, а она не отступалась. Почти преследовала. Не поверишь – бывало, прятался по коридорам от сопливой девчонки! Когда ей исполнилось тринадцать, у меня состоялся серьезный разговор с его величеством.
– С его величеством?!! – неверяще переспросил, потому что умом я понимал, что отец крут, но то, что он запросто беседовал с императором!!! Этот факт не спешил укладываться в моей голове!
– Чему ты удивляешься? Свою воспитанницу он любил! А по слухам – не просто воспитанницу, а родную дочь! – добил меня отец.
Дар речи мне отказал. Это что же получается? Я внук императора?!!
– Не спеши радоваться! – сполна насладившись всей палитрой сменяемых чувств на моем лице, опустил меня с небес на землю родитель, – Родственницей в каком-то далеком колене она ему приходилась, но вот дочерью – вряд ли. Он ее так никогда и не признал.
– А может…
Отец перебил, не дав договорить глупость:
– Невзирая на гнев императрицы, он признал пятерых своих детей от разных женщин. О Наде – да, слухи ходили, но он их пресекал. Так что, скорее всего это были досужие разговоры. К тому же на него она не была похожей ни в детстве, ни потом.
«Есть вероятность, что я могу быть внуком императора!» – мыслить о чем-то еще я был не в состоянии.
– Я к чему это тебе говорю: летом ты уедешь в Петербург. Или ты передумал поступать в университет?
– Нет! – я наконец-то пришел в себя и стал готов внимать дальше.
– Та история, она, конечно, уже забылась, но запрет на посещение столицы с меня не снят, и ты будешь там один, я даже навестить тебя не смогу. И теоретически к тебе могут подойти люди с какими-нибудь предложениями, заморочить, вскружить голову… Я хочу, чтобы ты навсегда зарубил себе на носу: ты правящей семье не родственник. Думать иначе – опасно. А, чтобы совсем спустить тебя на землю, рекомендую всегда помнить, что ты еще внук сапожника из Одессы!
– Какого еще сапожника? – переход от дворцовых небожителей к лицу с прозаической профессией оказался неожиданным.
– Самого обыкновенного! Исы Ароновича! И Сары Абрамовны – его жены! Ой-вэй! Лышэньки! Наш Пэсэх таки умный рэбенок! А я всехда это зналы! – отец так натурально изобразил неповторимый одесский говор, что я воочию представил себе типичную еврейскую мать, произносящую эти слова. – Знал бы ты, сколько лет я вытравливал из себя этот колорит!
– То есть ты, я… евреи?..
– Ты нет. Да и я уже по большому счету… Какой из меня еврей? Выкрест я. Надеюсь, всевышнему все равно, какие молитвы я ему возношу и каким образом обращаюсь. – Отец ненадолго замолк, углубившись в воспоминания, – Ты просто не представляешь себе тех времен, а в книгах этого не прочитаешь: мировая война только закончилась, кругом разруха, нищета, грязь… Как тараканы из всех щелей повылазили какие-то юродивые, пророки, оракулы, бандиты, агитаторы… На одной улице могли призывать свергать императорскую власть, а на соседней – собирать подписи и пожертвования в их поддержку.
– А ты?
– Мне было пять лет, я глазел и на тех, и на этих. Или ты думаешь, я так и родился – седым, бородатым и старым?
– Нет, конечно! – Хотя, положа руку на сердце, я именно так и считал. – И что?
– Честно говоря, я ничего не понимал в том хаосе, а позже понял, что и взрослые в нем мало разбирались. Зато мы все от мала до велика разбирались в погромах. Идут свои – значит можно запереться покрепче и просто не отзываться на стук и выкрики. Самое страшное – стекла побьют. Зареченские, те могли и морду капитально начистить, и даже красного петуха могли подпустить. А если идет пьяная матросня, значит надо прятаться по-настоящему – эти и в штыки могли взять. Однажды так и произошло. Мы с пацанвой ловили раков тогда, далеко от дома забрались… а вернулись… соседка, тетя Валя, все пыталась удержать, не дать увидеть… Дом выгорел полностью, отца убили во дворе, мать с сестрами были в доме… – теперь отец молчал намного дольше, – Не знаю, может у меня была еще родня, каких-то гостей я смутно помню. Но если и были, то их никто на нашей улице не знал, а сами они так и не пришли. Тетя Валя меня забрала к себе, а через полгода, когда так никто и не объявился – усыновила. И вот она-то как раз и была Романовой. Она же и окрестила, моего мнения, сам понимаешь, никто не спрашивал. От настоящей семьи только отчество и осталось. Странная она вообще-то тетка была, если между нами, еще не сумасшедшая, но мозги набекрень, это точно. Сын у нее на фронте погиб, муж еще раньше, наверное поэтому сироту пожалела. А рука какая тяжелая!
– Она тебя что, била?!
– Так я тоже не подарком был. – Заметно смутился отец, – Я ж своих родителей поначалу помнил, мамой ее наотрез называть отказывался! Грубил, хамил. Она меня иначе, чем наказанием, редко звала. Чуть старше стал – еще и с шайкой воров связался!
– Ты?!
– Ага! По карманам, между прочим, промышлял! Самым высоким воровским искусством это тогда считалось! Высшим форсом!
– Врешь! – В это я не мог поверить, только не отец – респектабельнейший член общества, попечитель нашей школы, основатель десятка благотворительных фондов!
– Подойди! – Он выпрямился, окончательно оторвавшись от чертежей, над которыми корпел, и пощелкал, разминаясь, суставами пальцев.
Стоило мне приблизиться, как отец сделал шаг навстречу, задев плечом, и пошатнувшись, стал оседать на пол.
– Тебе плохо?! – кинулся я за ним, подхватывая и усаживая на стул.
– Мне хорошо! – ответил он, развалившись на сиденье и поигрывая моими часами.
– Как?!
Вместо ответа отец подмигнул:
– Какой же ты все-таки еще ребенок!
– Тьфу! А я, между прочим, действительно поверил, что тебе плохо! – возмущенно пробухтел, отбирая и застегивая обратно часы на руке.
А когда я, недовольно сопя, пошел на свое место, в спину донеслось:
– Лови!
Обернувшись, едва успел поймать летящий в лицо свой собственный бумажник.
Да уж! Как он только с такими талантами в ученые выбился? Не преминул задать этот вопрос.
– Школу я худо-бедно закончил, а аккурат за выпуском тетя Валя преставилась. Пока занимался похоронами – кореша-товарищи мои под облаву попали. Суд тогда скорый был – два дня, и они уже на этапе. Только и успел, что конвоирам на лапу сунуть, чтобы парней не месили особо. Крест, как сейчас помню, все орал в оконце, чтоб я не вздумал по их дорожке пойти, кричал, чтобы учиться шел. Так пути и разошлись, так мы и потерялись тогда. Я уже потом, когда более-менее в люди выбился, пытался ребят разыскать, но где там! Я же даже фамилий их толком не знал: Крест, Щербатый да Гвоздик…
Отец снова замолчал, невидящим взором уставившись в пространство, я тоже затих, не рискуя прервать наступившую тишину. Как выяснилось, я не только про мать ничего не знал, я и о его бурной биографии не имел представления!
– А слова Креста я запомнил, – отмер через какое-то время отец, – Опекунша моя, как оказалось, в банке приличную сумму имела – ей же пенсия за сына и мужа шла, а я у нее единственным наследником был. Никогда бы ни подумал, жили-то мы бедно, досыта не каждый день ели… А вот поди ж ты! Случайно банковскую книжку обнаружил, когда документы после смерти тети Вали разбирал. Дальше… с деньгами жить проще, чем без них. Одесса мне к тому времени осточертела, захотелось мир посмотреть, себя показать. Года два меня по стране помотало, много всякого-разного было, а потом каким-то ветром занесло в итоге в Казанский университет. Там в Казани и осел надолго в первый раз. Но, что-то мы куда-то не туда ушли, ты же о матери спрашивал?..