Алексей Евтушенко – Чужак из ниоткуда (страница 29)
– Да, есть бронь.
Взяла свидетельство, раскрыла, сверила, вернула. Выписала билет.
– Восемнадцать рублей пятьдесят шесть копеек.
Я выложил два червонца [26]. Забрал билет и сдачу.
– Спасибо.
Потом наклонился к окошку и негромко сказал:
– Бросайте этого молодого козла, как можно скорее. Муж у вас хороший, любит вас. Что ещё надо? Бросайте и живите дальше. Всё у вас будет хорошо.
Закрыл и открыл глаза, чуть кивнул, снова улыбнулся (улыбка – это всегда доверие, но здесь, как я заметил, почему-то улыбаются редко), поднял чемодан и отправился в зал ожидания.
Народу в зале было немного. Я выбрал пустующее кресло подальше от остальных (жесткий пластик синего цвета и алюминий), сел, огляделся. Круглые большие часы на стене показывали десять часов семнадцать минут. Значит, скоро должны объявить регистрацию на мой рейс. Перекусить, что ли?
Я положил чемодан на соседнее пластиковое кресло, извлёк пакет с бутербродами и флягу с чаем, положил снедь на чемодан, достал бутерброд.
И тут в зал с шумом и гамом вошла цветастая толпа цыган.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Цыгане. Дорога. Самый вкусный напиток. Фронтовые друзья
Я их сразу узнал, вспомнил, кто они такие. Бродячее племя, живущее чаще всего не своим трудом. Одно русское слово «выцыганить» говорило о многом. Но были среди них и талантливые, яркие люди. Взять того же Василия Васильева, сыгравшего Яшку-цыгана в «Неуловимых мстителях». Или Николая Сличенко в роли Петри Бессарабца из «Свадьбы в Малиновке». Оба фильма недавно показывали в Доме офицеров, и они мне так понравились, что на каждый я сходил дважды.
Я откусил от бутерброда, наблюдая. Было цыган не так уж и много: четыре женщины разного возраста – от шестнадцати до шестидесяти и с дюжину детей (двое грудных, на руках). Но шум от них стоял, как от целой толпы. В воздухе повис детский плач, смех, окрики, просто громкий говор на цыганском и русском.
– Дай денежку, золотой хороший, дети есть хотят, а я тебе за это всю судьбу расскажу, всё покажу. Жить будешь долго, богатый будешь, только берегись человека светлоглазого с речами медовыми, а сердцем змеиным!
Кто-то быстро поднялся и ушёл. Кто-то прикрылся газетой. Какая-то сердобольная пожилая женщина полезла в сумку, достала пирожок, протянула цыганёнку лет семи:
– На, покушай, вкусный пирожок, с картошечкой.
Цыганёнок презрительно отвернулся.
Я доел бутерброд, сидел, потягивая из фляги сладкий холодный чай.
Цыгане приблизились. Глаза им отводить я не стал, а вот ментальную защиту поставил. Любой, владеющий простейшими приёмами манипулирования чужим сознанием, защиту почувствует.
– Ай, молодой красивый, что один сидишь скуча… – запела было самая молодая из цыганок – та самая, шестнадцатилетняя. Но тут же осеклась, глаза её расширились.
– Что умолкла, молодая красивая? – осведомился я. – Хочешь, погадаю, всю судьбу расскажу, всё покажу? И мужа гулящего, и детей неграмотных, и дорогу длинную, и старость быструю?
Теперь молчали все цыгане.
– Ты… кто? – несмело спросила молодая цыганка.
– Тебе это знать не нужно, – ответил я. – Пока не нужно. Идите, ромалэ, своей дорогой. С богом.
Цыгане тихо стояли. Даже их чумазые дети перестали шуметь и бегать, глядели на меня с опасливым любопытством.
– Гаём! – громко и решительно произнесла, наконец, самая старшая цыганка. – Аме гаём! [27]
Словно по команде цыгане развернулись и быстро покинули зал. Шестнадцатилетняя обернулась напоследок, обожгла меня взглядом, поспешила за остальными.
Я завинтил флягу и спрятал её в чемодан.
– Объявляется регистрация на рейс Мары-Ташкент! – объявил женский голос по радио. – Время отправления одиннадцать часов двадцать пять минут. Пассажирам просьба пройти к стойке регистрации. Повторяю…
Я поднялся, взял чемодан и пошёл к стойке регистрации.
Двухмоторный, белый с синей полосой вдоль корпуса, крупной надписью «АЭРОФЛОТ» и красным советским флагом на хвосте, самолёт АН-24 выглядел посолиднее своего мелкого собрата-«кукурузника», вмещал больше пассажиров, и в его экипаже даже была стюардесса в униформе, угостившая всех желающих фирменными аэрофлотовскими леденцами. Ничего так леденцы, я взял несколько про запас.
Все два часа полёта проспал в кресле – молодой растущий организм потребовал восстановления сил после общения с кассиршей и встречи с цыганками.
Проснулся, когда шасси коснулись бетонной полосы, и вскоре оказался в здании аэровокзала. Чемодан, как и в рейсе Кушка-Мары, сдавать в багаж и получать было не нужно, поэтому я сразу узнал в справочном бюро, как доехать до автовокзала, вышел на улицу, нашёл нужную остановку автобуса, дождался, сел, заплатил за проезд; и вскоре автобус с большой буквой «Л» на морде (Львовский автобусный завод) доставил меня по назначению.
На автовокзале за один рубль двадцать четыре копейки приобрёл билет до Алмалыка. Время в пути по расписанию – один час, так что папа слегка ошибся, когда говорил про сорок минут. Один час плюс тридцать пять минут до автобуса – это час тридцать пять. Да в Алмалыке ещё от вокзала топать по рассказам мамы минут десять. Пятнадцать с учётом, что дорога незнакома. Итого: час пятьдесят до встречи с дедушкой и бабушкой. Округляем до двух. А жрать уже охота, не дотерплю. Поэтому да здравствуют мамины бутерброды!
В зале ожидания автовокзала свободного места не нашлось: разношёрстная толпа пассажиров – узбеков и русских, женщин, детей, пожилых и молодых – набила автовокзал под завязку. К тому же жарко было в зале, кондиционеры в этом мире если и есть, то явно не там, где постоянно нахожусь я. Жарко, душно и шумно. Так что я нашёл скверик неподалёку, уселся на свободную лавочку и с удовольствием слопал оставшиеся бутерброды, запив их холодным чаем. Можно жить дальше.
Было около четырёх часов дня, когда я вышел из автобуса в Алмалыке. Пятнадцать сорок восемь, как сказал бы мой папа. Вышел, огляделся и тут же услышал радостное:
– Серёженька! Внучек!
Ко мне чуть вперевалку спешила невысокая круглолицая женщина лет шестидесяти в тёмно-синем платье в белый горошек, туфлях на низком каблуке и с волосами, убранными в аккуратный узел на затылке. За женщиной высился пожилой гладко выбритый мужчина в кепке, серых брюках иклетчатой тенниске с короткими рукавами. Оба широко улыбались – так, что от краёв глаз по их лицам разбегались весёлые морщинки.
– Баба! Деда! – вырвалось у меня, и в следующий миг я утонул в их объятиях, полных любви и радости.
– Давай сюда, – дед тут же забрал у меня чемодан. – Как добрался?
– Без происшествий, – кратко доложил я.
Не рассказывать же им, в самом деле, про кассиршу и цыган.
– Слава богу! – воскликнула бабушка. – Я тут испереживалась вся. Где это видано – дитё одно в такую дальнюю дорогу отпустить!
– Да ладно тебе, – сказал дед. – Я в его возрасте из Ростова до Москвы на поезде, без копейки денег, в компании с беспризорноками добирался – и ничего.
– Вспомнил! Тогда время другое было.
– Во всякое время мужчина должен быть самостоятельным, – отрезал дед. – Так что молодец, Серёжка, хвалю. И родители твои молодцы, что одного отпустили. Прямо порадовали нас с бабкой. А, бабка, порадовали же?
– Вот теперь, когда добрался, порадовали, – упрямо сказала бабушка. – А до этого не знаю, чего было больше – радости или переживаний.
– Тебя хлебом не корми – дай попереживать, – проворчал дед, направляясь к легковой машине чёрного цвета, стоящей неподалёку.
Ёлки зелёные!
Это же дедов автомобиль, трофейный, мне он с самого раннего детства знаком! Сейчас вспомнил, когда увидел. Не в первый раз это со мной и, думаю, не в последний.
«BMW-326», точно! Дед рассказывал, как в самом конце войны его разведрота захватила без боя загородную виллу какого-то крупного партийного немецкого бонзы. Там, среди прочих роскошеств, был большой гараж с машинами. Все новые, в отличном состоянии. Два дорогих «мерседеса», два «хорьха», один «майбах», один «опель-адмирал» и вот этот «бмв» – самый скромный из всех. Дед – не будь дурак – сразу же выгнал «бмв» из гаража и надёжно спрятал неподалёку в каком-то сарае. Доложил начальству. Начальство быстренько распределило машины между собой, а дед, как он сам говорил, под сурдинку, пользуясь благосклонностью вышеозначенного начальства, заимевшего столь шикарные авто, оформил «бмв» на себя и вывез потом домой, предусмотрительно загрузив багажник и салон всякими запчастями. И не прогадал.
– Любимая машинка! – воскликнул я искренне. – Бегает до сих пор, деда?
– Как сказать, – ответил дед, загружая мой чемодан в багажник. – Бегать-то бегает, но ехать на ней в Ташкент тебя встречать я не решился, уж извини. Клапана барахлят, регулировать надо, да и сцепление вот-вот накроется, менять пора, а руки всё не доходят. Четверть века, считай, мне служит. А так – тридцать лет машине. Умели немцы делать, ничего не скажешь. Да и сейчас умеют, говорят.
Мы сели в машину – я вперёд, рядом с дедом, бабушка назад.
– Как же вы меня встречать пошли, не зная точно, когда приеду? – спросил я. – А если бы рейс задержали?
– Ничего, – сказал дед. – Подождали бы и домой поехали. Здесь рядом.
Я уже знал и помнил, что до переезда в Алмалык дедушка с бабушкой жили на Украине, в городе Новоград-ВолынскомЖитомирской области, тоже в собственном доме. А до этого – в Краснодарском крае. А ещё до этого – опять в Алмалыке, Новосибирске и где-то ещё. Дед был из тех, кто не может долго сидеть на одном месте, а бабушка послушно следовала за мужем, куда бы он в очередной раз ни навострил лыжи. Благо специалистом дед был отменным, с громадным опытом: в любой электрике разбирался с закрытыми глазами, да и много всего другого умел; так что на любом производстве его брали не глядя, предлагая сразу хороший оклад и давали все льготы, положенные советскому рабочему человеку, строящему коммунизм.