Алексей Евтушенко – Чужак из ниоткуда 3 (страница 41)

— … мощности наших радиотелескопов недостаточно, — я снова переключился на голос Крата в трубке. — То есть, теоретически мы, конечно, можем поймать радиосигнал, но, если он слаб, лучше использовать для этого более мощный и чувствительный радиотелескоп.

— Например, какой? — спросил я.

— Например, обсерватории Аресибо.

— Это где?

— Пуэрто-Рико.

— Ага, значит, почти Штаты. Это хорошо.

— Почему?

— Думаю, сумею договориться с ними о взаимовыгодном сотрудничестве, — сказал я. — Готовьте программу исследований, Владимир Алексеевич. Едем в Пуэрто-Рико.

Попутно со всеми этими событиями усилилось внимание к моей персоне со стороны прессы. Как говорят в России, шила в мешке не утаишь. Гравигенераторы и сверхпроводимость при комнатной температуре вышли с испытательных стендов на промышленный и потребительский простор, и это не могло остаться незамеченным. Научно-технические новости — одна сногсшибательнее другой начали просачиваться в газеты, на телевидение и радио.

Первый в мире сверхзвуковой пассажирский красавец-самолёт Ту-144, вдруг резко увеличил скорость и дальность, перестал немеряно жрать топливо и вышел на регулярные коммерческие рейсы. Разумеется, благодаря двум гравигенераторам, ускоренно прошедшим всю положенную сертификацию, а затем испытанных на упомянутом авиалайнере.

Еще третьего апреля тяжёлая ракета-носитель «Протон», стартовавшая с Байконура, вывела на орбиту станцию «Салют-2». И сама ракета, и станция были оснащены гравигенераторами. Сам старт и вывод станции на орбиту прошли более чем успешно, гравигенератор на ракете-носителе отработал штатно, подтвердив все заявленные характеристики и даже превысив их. Но затем что-то пошло не так. Со станции перестала поступать телеметрия, возникло подозрение в разгерметизации. Случись это ещё пару месяцев назад, и с «Салютом-2» пришлось бы, скорее всего попрощаться и старт «Союза», на котором к станции должны были лететь космонавты Павел Попович и Юрий Артюхин, отменить. Но теперь, с появлением гравигенераторов, возможности того же «Союза» значительно возросли. Было принято беспрецедентное решение отправить к станции «Союз» и постараться её спасти.

— Если не получится, просто вернётесь на Землю, — помню, напутствовал Поповича и Артюхина Береговой. — Теперь, с гравигенератором, это сделать гораздо проще.

Не стану описывать всю эпопею по спасению станции «Салют-2», хотя она мне известна. Но меня не было на орбите, я не видел всё своими глазами. Подвиг совершили командир корабля Павел Романович Попович, для которого это был второй в жизни полёт, и бортинженер Юрий Петрович Артюхин, для которого полёт был первым.

Это был самый настоящий подвиг, без дураков. Они спасли станцию: устранили утечку топлива с третьей ступени, из-за которой и начались проблемы, восстановили герметичность, починили телеметрию. После чего провели на станции четырнадцать дней, выполнили все запланированные эксперименты (включая эксперименты с использованием гравигенератора) и благополучно вернулись на Землю.

А затем промышленность начала выпускать первые электромоторы, трансформаторы, генераторы и электромагниты со сверхпроводимой обмоткой…

Ну и как вы думаете, сколько ещё можно было скрывать информацию о том, благодаря кому это всё случилось?

Конечно, прежде чем приоткрыть завесу секретности, пришлось взять добро у Леонида Ильича. На этот раз беседовали в кремлёвском кабинете и в присутствии моего старого знакомого — Бесчастнова Алексея Дмитриевича, сменившего к этому времени Андропова на посту председателя Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР (по состоянию здоровья Андропов был отправлен на пенсию, и его дальнейшая судьба была мне не слишком интересна, а точнее сказать — совсем не интересна).

— Ты решай, что со всем этим делать, Алексей Дмитриевич, — сказал Брежнев. — А я поддержу.

— Разрешите высказаться? — спросил я.

— Начинается, — пробурчал Брежнев. — Помяни моё слово, Алексей Дмитриевич, сейчас он нам, как дважды два, докажет, что секретность с его драгоценной личности нужно снимать полностью. Вместе с охраной. Сразу говорю — не бывать этому, — он грозно посмотрел на меня поверх очков.

Бесчастнов едва заметно улыбнулся и сделал вид, что тоже строго на меня смотрит.

— Будь моя воля, Леонид Ильич, я бы вообще не высовывался, — сказал я. — Оно мне надо? Вся эта слава только драгоценное время отнимает. Но деваться и впрямь некуда. Судите сами. Я уже молчу, что гравигенераторы и сверхпроводимость скоро станут обыденностью — такой же, как, допустим, двигатель внутреннего сгорания. И не только для нашей страны, для других — тоже. Иначе просто не получится. Будет очень смешно, когда средства массовой информации на Западе начнут рассказывать про меня всякие небылицы, а мы будем молчать, как в рот воды набрали. Из соображений секретности, которая давно не секретность.

— А они начнут, и очень скоро, — сказал Бесчастнов. — В этом не может быть ни малейших сомнений. По моим данным, господин Такер Ломбарди как раз сейчас готовит большой материал в «Сан-Франциско кроникл». Этот паршивец даже набрался наглости, чтобы обратиться к нам. Конкретно — к Петрову с Бошировым.

— Кто такой Такер Ломбарди? — спросил Брежнев.

— Американский репортёр, — пояснил я. — В крупнейшей газете Сан-Франциско работает. Нормальный парень на самом деле, Алексей Дмитриевич, зря вы так. Наглец — да, но это для репортёра нормально, тем более американского. Он нам хорошо помог в стычке с ФБР. Так чего он хотел?

— Хотел с тобой связаться. Говорю же — он материал готовит. Говорил, если не свяжется, будет вынужден опубликовать непроверенную информацию. Не хочет, мол, чтобы его опередили.

— Вот, — сказал я. — О чём я и говорил.

— Ну да, — буркнул Брежнев, — они и так уже, считай, обо всём знают.

— И мы знаем, что они знают, — сказал Бесчастнов.

— Нужно играть тонко, — сказал я. — Пусть получат строго дозированную информацию одновременно с нашими журналистами. Кушка, клиническая смерть, внезапные прозрения. Про способности вроде лечения руками, и прочее, думаю, вообще не надо — замучают, прятаться придётся. Пусть останется на уровне домыслов.

— Ну, мы уж, Серёжа, как-нибудь сами разберёмся, о чём ставить общественность в известность, а о чём погодить, — сказал Бесчастнов. — Но в принципе, ты прав. Информацию пора давать. Дозированно.

— Разрядка напряжённости, — сказал я. — Нам нужна разрядка. Я понимаю, что капитализм и социализм несовместимы, но надо как-то уживаться. А без свободного обмена информацией и технологиями, а также совместных проектов — особенно в космосе и сфере безопасности — это невозможно.

— Технологиями? — взвился Брежнев. — Ты считаешь, нам нужно передать Западу наши новые технологии⁈ Не жирно им будет? Пусть готовые изделия берут!

— Считаю — да, — ответил я спокойно. — Нужно передавать технологии. Не сразу. Сначала пообещать. Потом долго, очень долго, держать эту морковку перед их носом. А потом, когда станет ясно, что они их вот-вот украдут и скопируют — торжественно передать. Не безвозмездно, конечно же. Леонид Ильич, вы же должны понимать, что подобные вещи долго в тайне не удержишь. Колесом, электричеством или периодической таблицей Менделеева пользуется всё человечество, неважно, кто именно всё это изобрёл и открыл. И потом, мы всегда будем впереди, это я обещаю. За гравигенераторами и сверхпроводимостью последуют термоядерные реакторы, персональные ЭВМ, объединённые в сеть, база на Луне и многое другое. Они будут только догонять и в конце концов проиграют экономически. Особенно, когда мы установим связь с… — я показал глазами на потолок.

— Это ещё с кем? — спросил Бесчастнов обеспокоенно. — Я чего-то не знаю?

— Не волнуйтесь, Алексей Дмитриевич, — успокоил я его. — Есть гипотеза, и вам она наверняка известна, что человечество не одиноко во вселенной. Буквально на днях у нас появилась возможность это доказать. Кстати, Леонид Ильич, действительно появилась, я ещё не успел вам рассказать. Мне потребуется командировка в Пуэрто-Рико, там имеется отличный радиотелескоп, который может нам помочь…

Охрану мне увеличили до четырёх человек. Впрочем, я уже начал привыкать ко всем неудобствам, связанным с постоянным присутствием в жизни посторонних людей, и не особо возражал — надо, значит, надо.

Кроме этого, мы согласовали частичное рассекречивание моей личности — что, сколько и кому рассказывать.

Первый, кому я позвонил, чтобы дать разрешённую информацию, был репортёр «Комсомольской правды» Аркадий Горский.

— Я знал! — радостно воскликнул прожжённый газетный волчара, услышав мой голос. — Знал, что ты позвонишь!

— Откуда? — удивился я. — Даже я ещё вчера этого не знал.

— Интуиция, — пояснил Аркадий. — Она же газетная чуйка. Вырабатывается с течением времени. Не у всех, конечно, только у самых лучших. Так что — интервью?

— Да, — сказал я. — Наверху дали добро.

— Надеюсь, Главлит [1] в курсе, а то знаю я, как у нас бывает…

— Ты будешь бурчать или интервью брать? — поинтересовался я. — Учти, нужно быстро. Американцы на хвосте.

— Хрен им, а не Серёжу Ермолова! — воскликнул Горский. — «Комсомолка» будет первой. Ты в редакцию приедешь или мне подскочить, куда скажешь?