Алексей Евтушенко – Чужак из ниоткуда 3 (страница 20)

— Дорогой Леонид Ильич, — сказал я торжественно. — Поздравляю вас! И себя заодно.

— С чем? — Брежнев забавно вздёрнул свои знаменитые брови.

— Вы снова мужчина в самом расцвете сил, как сказал бы Карлсон.

Брежнев рассмеялся:

— Хороший мультфильм.

— Ага, мне тоже нравится.

— Так значит…

— Да, Леонид Ильич. Можете даже меня не спрашивать. Ни меня, ни Чазова. Есть только один человек, которого можете спросить.

— Это ещё кто? — не понял Брежнев.

— Виктория Петровна. Уверен, ваш вопрос её заинтересует.

— Гкхм! — кашлянул Брежнев. — Удивительное дело. Иногда я забываю, что тебе всего четырнадцать.

— Во-первых, уже скоро пятнадцать, а по паспорту и вовсе семнадцать. А во-вторых, я и сам часто об этом забываю. Самое главное, Леонид Ильич, что наши оздоровительные сеансы можно прекращать. Цель достигнута.

Только сейчас, когда на меня свалилась такая масса разнообразных и больших задач, я начал понимать по-настоящему сколь велика ответственность обличённых властью людей. Эта ноша воистину тяжела, не все её выдерживают. Дело тут не только в соблазнах или злоупотреблениях властью. Дело большей частью в талантах, характере и энергии, отпущенных тому или другому человеку. Быть на своём месте — в этом залог успеха. К сожалению, не все и не всегда на этом месте оказываются, из-за чего происходит миллион накладок и тормозится дело. А на тех, кто тянет, нагрузка увеличивается вдвое и втрое. Вот и не выдерживает организм — ломается.

Однако я быстро убедился, что обучить даже небольшое количество талантливых врачей тому, что умею сам — невозможно. Они просто не верили, что взять и зарастить на себе глубокий порез — это довольно просто. Или убрать без лекарств головную-зубную боль. Или снизить давление и сахар в крови. Не говоря уже о том, чтобы помочь сделать это другим. Что касается более серьёзных заболеваний, то здесь и вовсе вырастал психологический барьер толщиной с хорошую крепостную стену. Что делать, медицина — крайне консервативная наука, а такие понятия, как аура или биополе в представлении нормальных врачей относились, скорее, к области шаманства и даже откровенного шарлатанства (что, впрочем, часто одно и то же), и говорить об этом серьёзно серьёзным людям не пристало.

Опять же, с кем говорить? С четырнадцатилетним пацаном, который едва-едва школу закончил? Не смешите нас. Если даже он что-то и умеет, то это, скорее уникальный природный дар. Талант. Научить этому вот так сразу нельзя. В любом случае, прежде чем учить, следует разобраться в природе этого дара. Откуда он взялся? Почему ничего подобного мы не наблюдали раньше? На каких именно возможностях человеческого организма и разума он основывается? Каков механизм проявления этих возможностей? Десятки, сотни вопросов. Нужны серьёзнейшие исследования. Только после этого можно говорить о создании хотя бы относительно приемлемых методик обучения опытного характера и начать их применять на небольшой, тщательно отобранной группе врачей-исследователей. Эксперимент, товарищи! Эксперимент и повторяемость результатов. Без этого науки не бывает. А все ненаучные методы давно нами отвергнуты, как пережиток прошлого. Давайте ещё о всяких бабкиных наговорах-заговорах вспомним и начнём их серьёзно обсуждать. Да что там! Уже вспоминаем! Наш молодой человек прямо говорит, что один из его предков был деревенским колдуном, лечил людей и разговаривал с животными. Вероятно, лечил этими самыми наговорами. Простите, но мы, советские врачи и учёные, стоящие на позициях марксисткой науки, не можем, не имеем права допустить в наших рядах мракобесия и шарлатанства. Слишком дорого это может обойтись здоровью советского народа!

Так или примерно так говорили и думали большинство из тех, кого я собирался научить лечить по-новому.

В общем, здесь у меня возникли практически непреодолимые трудности. Как и со слоном по имени Воспитание. В обоих случаях требовалось положить на это жизнь. Да ещё без гарантированного результата. Особенно это касалось воспитания. Почему? Целых три причины. Во-первых, начинать следовало с детей (или очень молодых людей) — только с их гибкой психикой и свежим взглядом на мир можно было чего-то достичь. Во-вторых, нужны были методики и талант воспитателя. И, если первые худо-бедно я знал, то со вторым дело обстояло худо — не было у меня таланта воспитателя. Наконец, в-третьих, идеология. Коммунистическая идеология, царящая в Советском Союзе, с большим трудом поддавалась даже малейшей коррекции, а ведущие партийные идеологи, стоящие у руля, крайне болезненно реагировали на эти попытки. В частности, товарищ Суслов Михаил Андреевич [3], с которым у меня с самого начала сложились весьма непростые, если не сказать хуже, отношения.

[1] Дупак Николай Лукьянович

[2] вооруженный конфликт между СССР и КНР на острове Даманский произошёл в марте-сентябре 1969 года.

[3] Член Политбюро ЦК КПСС, ведущий идеолог партии.

Глава десятая

Сильные мира сего (продолжение). Взросление

Началось всё с моей докладной записки, в которой я тезисно изложил свои взгляды по поводу воспитания нового человека грядущего коммунистического общества и, не мудрствуя лукаво, положил на стол Брежневу. Леонид Ильич прочитал и передал её Суслову, о чём честно меня предупредил.

Буквально через день, раздался звонок. Я как раз ехал в «Прагу» (нравился мне этот ресторан своей кухней), с намерением пообедать. Я снял трубку:

— Слушаю.

— Здравствуй, — послышался знакомый голос Леонида Ильича, чья дикция за последнее время значительно улучшилась.

— Здравствуйте, Леонид Ильич.

— Ты где?

— На Садовом.

— Жду тебя через пятнадцать минут в Кремле у себя.

— Буду. Что-то случилось?

— Ещё не знаю. Суслов с тобой хочет встретиться. Причём у меня.

— Мне волноваться?

— А ты разве когда-нибудь волнуешься?

— Ещё как, Леонид Ильич. Просто стараюсь не показывать.

— Вот и поглядим на твои старания, — сказал Брежнев и положил трубку.

— Слышал? — спросил я у Василия Ивановича.

Тот молча кивнул.

— Дуй в Кремль. Чувствую, останусь я сегодня без обеда.

Предчувствия меня не обманули.

Когда я вошёл в просторный кремлёвский кабинет Брежнева на третьем этаже Сенатского дворца, Суслов был уже там. До этого мы встречались с Михаилом Андреевичем лишь мельком, и я не успел составить о нём какого-то мнения. Теперь же, по укоренившейся привычке, вгляделся в его ауру и постарался поймать эмоциональную волну.

Ничего хорошего не увидел.

Этот человек был стар и болен. Сходу я определил серьёзные проблемы с сосудами, сахарный диабет второго типа и общую изношенность организма, говоря простыми словами.

Что до эмоциональной волны, то здесь было много всего: недовольство, презрение и даже тщательно сдерживаемая холодная ярость. Плюс железная воля старого коммуниста, вступившего в партию, насколько я знал, ещё в те времена, когда она называлась Российской коммунистической партией большевиков, в год образования Советского Союза. Можно сказать, что на одной воле он и держался. Убери её — и человек развалится. Забавно, к слову, что, признавая большое значение человеческой воли в деле оздоровления организма, советские врачи отказывали ей в прямом воздействии на те или иные органы — нет, мол, механизма. Но мы отвлеклись.

— Здравствуйте, товарищи! — бодро поздоровался я.

— Проходи, садись, — Брежнев кивнул на свободный стул напротив Суслова.

Я сел, посмотрел на Суслова. Холодные серые глаза за стёклами немодных очков, стальная чёлка, каменное, изрезанное морщинами, лицо, на котором выделяются острый нос и скулы. Тонкие сжатые губы.

А ведь этот человек был в молодости красив, подумал я. Ему бы почаще улыбаться…

— Давай, Михаил Андреевич, — сказал Брежнев. — Говори, что хотел.

— Твоё сочинение? — Суслов постучал пальцем по моей докладной записке, лежащей перед ним.

— Моё.

— Лёня, ты это читал?

— Просмотрел. Серёжа поднимает вопросы воспитания подрастающего поколения, поэтому отдал тебе. Так сказать, на экспертизу.

— Хорошо. Тогда слушайте моё экспертное мнение, — голос у Суслова был высокий, резкий. — Эту писульку — по-другому я не могу её назвать — следует спрятать куда подальше и никому больше не показывать. А лучше вообще сжечь все экземпляры, включая черновик, и пепел развеять по ветру. Над Москвой-рекой.

Я почувствовал, как во мне поднимается злость.

Какого чёрта! Я, конечно, не великий гарадский педагог Сейма Ларго, чья теория «глубинного воспитания» в своё время перевернула старый авторитарный подход и даже не советский Антон Макаренко, чья «Педагогическая поэма» произвела на меня большое впечатление. Но инженер-пилот Кемрар Гели был воспитан на Гараде и, смею надеяться, воспитан неплохо. Чему порукой всё гарадское общество, преодолевшее (или почти преодолевшее) те воистину невыносимые социальные проблемы, от которых страдает человечество Земли. Причём любая его часть, включая великий советский народ.

Думаю, всё дело было в обеде. Точнее, в его отсутствии. Голодный человек — злой. Плюс та негативная эмоциональная волна, которая шла от Суслова и которую я очень хорошо ощущал. Наверняка в последующем разговоре сыграли свою роль мой нынешний юный возраст с его разгулом гормонов, а — главное! — и то, что последнее время у меня всё выходило относительно легко. Ну, не считая облома с врачами, но здесь я не особо расстраивался — дело житейское, в конце концов, как говаривал герой нашего с Леонидом Ильичом любимого мультфильма — Карлсон, который живёт на крыше.