Алексей Евтушенко – Чужак из ниоткуда 2 (страница 41)

— Не было бы счастья да несчастье помогло, как говорим мы в подобных случаях, — добавил я.

— Что ж, — кашлянул заместитель директора ЦРУ по науке и технике. — Мы… рады.

— Кстати, — вспомнил я. — Надеюсь, у Мэттью Раймонда и Circus Smirkus в целом не будет неприятностей из-за всей этой истории?

— Мы очень хотели бы на это надеяться, — сказал Петров.

— Мы были бы просто счастливы, — сказал Боширов.

Карамессинес засмеялся.

— Карл, мне кажется, или КГБ на нас давит? — обратился он к Дакетту.

— Ну что ты, Томас, — совершенно серьёзно ответил Дакетт. — Как ты мог подумать такое о наших партнёрах! Ведь они наши партнёры, верно?

— Туше, — сказал Петров и улыбнулся.

— Всё будет нормально с этим цирком, — сказал Карамессинес. — Пусть работают. В конце концов, в каком-то смысле они действительно нам помогли. Да, вот ещё что. Чуть не забыл. Возьми, Серёжа, это твоё.

Он полез в карман и выложил передо мной золотой перстень с рубином, который был у меня во время похищения в дорожной сумке во внутреннем кармашке (положил и забыл). Тот самый, с кушкинского утопленника, который я намеревался использовать для изготовления антиграва, но так и не использовал.

Я взял перстень, повертел в пальцах.

— Скажите, мистер Карамессинес, вам известен некий Джеймс Хайт, гражданин США, тысяча девятьсот тридцать шестого года рождения? — осведомился.

— Хм. Не припомню. А должен?

— Вот уж не знаю. Но видите ли, в чём дело, этот перстень принадлежал ему…

Вкратце я рассказал историю с утопленником, вытащенным из речки Кушка с помощью верёвки и живой кошки весной прошлого года. Разумеется, без упоминания гипноза. Сказал, что воспользовался невнимательностью друзей и стащил перстень с пальца.

— … так перстень оказался у меня. Думаю, тело Джеймса Хайта должны были передать американской стороне. Обычно ведь так делается?

— Передали, — сказал Петров. — Я слышал об этой истории. Но о том, что у него был золотой перстень с рубином, не знал.

— Теперь узнал, — сказал я. — Перстень мне не пригодился, поэтому я его возвращаю. В качестве жеста доброй воли, как говорится. К тому же, это будет честно. Может быть, у этого Джеймса остались родные. Жена, мать с отцом, дети, не знаю. Передайте им перстень, пожалуйста.

— Э… — протянул Карамессинес. — Окей, но почему мы?

— А кому же ещё? Вам с вашими связями сделать это проще всего, — я придвинул к нему перстень.

— Что ж, — сказал цэрэушник, забирая перстень. — Попробуем что-нибудь сделать.

По радио объявили посадку на наш рейс.

Мы поднялись, пожали друг другу руки и разошлись.

— Что это было? — спросил я.

— Думаю, «Уотергейт», — сказал Петров.

— Что такое «Уотергейт»? — спросил я.

— Отель в Вашингтоне так называется. ЦРУ буквально на днях там крепко село в лужу. Дело связано с прослушкой в штаб-квартире демократов, которая как раз в отеле располагалась. Их там фактически за руку поймали. Не демократов, понятно — ЦРУ. А тут ещё мы. То есть, ты. С тобой они тоже сели в лужу. Две лужи подряд — это слишком. С учётом того, что на носу президентские выборы — совсем швах. Вот и решили хотя бы из одной хоть как-то вылезти.

— Получилось? — спросил я.

— Чёрт его знает. Это уже высшие сферы политики, не наша прерогатива. Как бы то ни было, мы беспрепятственно летим домой. Значит, победа за нами.

— Но расслабляться я бы не стал, — сказал Боширов. — ЦРУ — это всегда ЦРУ. То есть, враг. Видел, как они тебя с перстнем хотели подловить?

— Подловить?

— Конечно, — сказал Петров. — Хайт этот — агент ЦРУ. Был в Афганистане с заданием. Сам он утонул, или ему помогли, мы не знаем. Но то, что он был из ЦРУ, знаем точно. Значит, ЦРУ прекрасно известно, что этот перстень принадлежал ему. Если бы ты сейчас его взял, то они получили бы на тебя компромат. Некритический. Но, согласись, очень неприятный. И при случае они бы им воспользовались.

— Вот же суки, — искренне произнёс я. — Не подумал об этом.

— У меня прямо в животе похолодело, когда я понял, — сказал Петров. — Предупредить тебя не было никакой возможности. Но ты сам молодец, не взял.

— Честность — лучшая политика, — сказал я.

Путь до Москвы с посадкой и дозаправкой в канадском Монреале занял тринадцать часов. Хорошо, что в аэропорту Кеннеди я догадался купить три книги. Одна английского писателя Алистера Маклина с остросюжетными (так обещала реклама) романами «Крейсер „Улисс“» и «Пушки острова Наварон», вторая — роман «В дороге» американца Джека Керуака и третья — моего любимого Джека Лондона с двумя романами: «Морской волк» и «Время-не-ждёт» (я их читал на русском, но захотелось прочесть и в оригинале). Керуака и Лондона отложил на потом, а вот в «Пушки острова Наварон» нырнул с головой и вынырнул только тогда, когда наш Ил-62 пошёл на посадку.

Сели в аэропорту Шереметьево. По радио объявили температуру воздуха (вполне комфортные двадцать два градуса по Цельсию) и московское время — двадцать часов тридцать четыре минуты.

Вскоре подкатил трап, и мы покинули салон самолёта.

Снаружи было ещё вполне светло. Солнце, склонившись к закату, ещё не зашло и щедро рассыпало свои лучи, освещая тёплым вечерним светом лётное поле, наш самолёт, чуть уставшие лица пассажиров и здание аэропорта.

Подкатил автобус.

— Куда мы сейчас? — спросил я.

— Тебя отец обещал встретить, — сказал Петров. — Он же в Москве теперь. Начштаба Кантемировской дивизии, между прочим, не хрен собачий. Полковничья должность! Впрочем, он сам тебе всё расскажет.

Отца я увидел ещё издалека. В летней повседневной форме (защитная рубашка, такой же галстук, отутюженные брюки навыпуск, фуражка) он стоял в первых рядах встречающих, жадно всматриваясь в глубь терминала, откуда должны были появиться пассажиры нашего рейса.

Увидел меня, быстро пошёл навстречу, небрежно отстранив служащую аэропорта, попытавшуюся заступит ь ему дорогу. Раскинул руки, крепко обнял, расцеловал.

— Сынок, родной! — его голос дрогнул, в глазах блеснули слёзы. — Живой… Как же мы все волновались!

— Здравствуй, папа! Уже можно не волноваться, я здесь и страшно рад тебя видеть!

Я и правда был страшно рад его видеть.

Даже не ожидал.

Горячая волна прилила к сердцу да так там и осталась, продолжая его согревать.

Как-то сразу я понял, что многое бы отдал, чтобы увидеть сейчас и маму с сестрой Ленкой. И дедушку с бабушкой! Конечно, и Наташу и даже Кофманов, и моих кушкинских друзей, но это уже немного другое. Папа, мама, сестра, дедушка с бабушкой — это семья, люди, родные мне по крови. Именно так, по крови. Потому что тело, в котором я живу, принадлежит землянину Серёже Ермолову. Да что там, я и есть уже во многом землянин Серёжа Ермолов. Горячая волна в моём сердце — лучшее тому доказательство. Она называется любовь. А выше любви нет ничего.

Глава двадцать первая

Москва! Новая квартира. Гастрономические интересы

Гужевой транспорт столицы. Телефонный звонок

Москва мне понравилась сразу.

Она превосходила столицу Гарада Новую Ксаму по размеру и со временем обещала вырасти в гигантский мегаполис, но всё ещё оставалась городом, соразмерным человеку, скажем так. Несмотря на весь свой размах.

Из аэропорта Шереметьево до станции метро Новые Черёмушки, рядом с которой отец получил квартиру, мы доехали минут за сорок, и всю дорогу я не отрывался от окна, разглядывая всё новые и новые виды.

Москва ненавязчиво и даже несколько отстранённо демонстрировала себя, показывая в свете угасающего дня, то широкий проспект; то самую настоящую деревенскую улицу с вишнями и яблонями за деревянными заборами и разлёгшейся в луже хрюшкой; то речную излучину; то высотку со шпилем, пронзающем вечернее небо; то прекрасную, хоть и обшарпанную церковь; то фабричное здание из тёмно-красного кирпича с торчащей рядом такой же трубой; то звенящий на повороте трамвай; то стайку весёлых девушек, смеясь перебегающих дорогу; то зелень парков и скверов; то первые электрические огни, загорающиеся в витринах магазинов и московских окнах.

— Ну что, — спросил отец, поглядывая на меня. — Нравится Москва?

— Да, — честно сказал я. — Очень!

— Лучше Нью-Йорка?

— Да я того Нью-Йорка, считай, и не видел. Два аэропорта и домой.

— А какие города видел? — в голосе папы слышался неподдельный интерес.

— Ну… все не перечислить, пап. Из более-менее крупных — Сент-Луис, Остин, Вашингтон краем зацепил, но быстро оттуда сбежал, Сан-Франциско, конечно.

— Почему конечно?

— Наверное потому, что он мне больше всех понравился.

— Красивее Москвы?