Алексей Ермолов – Осада Кавказа. Воспоминания участников Кавказской войны XIX века (страница 42)

Безыскусный рассказ этих людей носил на себе печать несомненной истины, и фигуры Лико, Осипова и иеромонаха являлись в такой героической простоте, что недобросовестно было бы допускать малейшее сомнение, хотя самый акт зажжения пороха Осиповым, по существу своему, не мог быть доказан юридически.

Генерал Раевский представил военному министру все подлинные показания. Государь был тронут их чтением и приказал объявить об этом подвиге по всему военному ведомству, отыскать и щедро обеспечить семейства Лико и Осипова, и сверх того приказал считать на вечные времена Архипа Осипова правым фланговым 1-й гренадерской роты Тенгинского пехотного полка и при перекличке второй человек должен отвечать: «Погиб во славу русского оружия».

Так кончилась на этот раз эта драма. Укрепления были усилены, гарнизоны увеличены, сформированы 4 батальона подвижного резерва, щедрой рукой улучшено довольствие войск и устройство санитарной части. В распоряжении начальника береговой линии образовалась целая эскадра, 4 парохода, 6 военных транспортов и 10 азовских баркасов, вооруженных каждый восьмифунтовою коронадою, сверх того, крейсирующая эскадра Черноморского флота… Казалось, повторение несчастных событий 1840 года сделалось невозможным. К сожалению, 1853 год показал, что все эти огромные пожертвования были совершенно бесполезны^[84]. Со вступлением неприятельского флота в Черное море, мы сами должны были уничтожить береговые укрепления, которые нам стоили таких жертв людьми, временем и деньгами. Все это было естественным следствием, настойчивости Государя Николая Павловича и не совсем бескорыстного отношения к делу со стороны ближайшего начальства, которому жаль было оставить насиженное место. Не без того, что тут был и страх общественного мнения в Европе, которое не преминуло бы приписать слабости России, если бы она, убедившись в ошибочности всей системы, решилась покинуть несчастную мысль устройства Черноморской береговой линии.

Мы пробыли в Керчи несколько дней, чтобы управиться с бумагами. Жена Раевского с малюткой Николаем, родившимся в 1840 году, отправилась на южный берег Крыма в свое имение Карасан. С ними проводили лето Майер и Софья Андреевна Дамберг. Последняя нянчилась с ребенком с терпением и приторной добротой немки. Часто она служила нам с Майером предметом шуток и насмешек в дружеской беседе. Тогда оба мы и не подозревали, что через несколько лет она будет женою Майера и матерью его двух сыновей.

Нам нужно было спешить в Абхазию, где в последнее время произошли беспорядки.

Я уже сказал, что Раевский нашел нужным поднять в этом крае значение и власть владетеля. Это очень не понравилось многим лицам, находившим поддержку в местном начальстве и в Тифлисе. Абхазия, классическая страна вероломства и предательства, была полна интриг, в которых не последнюю роль играл сам владетель. Противная ему партия старалась возбудить против него ближайшие абхазские области, не входящие в его владение, и убыхов. Последние имели кровомщение против князей Иналипа и против Ман-Каца, известного у нас под именем Кацо Маршани. Убыхи, вместе с джигетами, несколько раз пробовали проходить мимо Гагр, вторгались в Абхазию, не имели особенной удачи, но держали край в постоянном волнении. В вершинах Бзыба и Кодора жили общества абхазского племени псху и цебельда, независящие от владетеля. Это были притоны сброда разных беглецов и негодяев, особливо псху. В обоих обществах были князья Маршани, считавшие себя родом старше владетеля. Сестра последнего была замужем за Хрипсом, старшим из цебельдинских Маршани, человеком довольно ничтожным. В остальных Маршани особенно выдавались храбростью, энергией и непримиримой враждой к владетелю: Шабат, Баталбей и Эсшау. Они подняли всю Цебельду и начали свою разбойническую войну против Абхазии и, следовательно, против нас. Пристав цебельдинский, поручик Лисовский, имевший при себе только шестерых донских казаков, должен был бежать в Сухуми. Можно догадываться, что его и не хотели преследовать, потому что знали его всегдашнюю вражду с князем Михаилом.

Генерал-майор Ольшевский, по первому известию о бунте в Цебельде, предложил владетелю собрать до 1500 милиционеров, конных и пеших и, приготовив две роты и два горных единорога к движению в Цебельду, ожидал прибытия генерала Раевского.

Лучшая, хотя далеко не хорошая, вьючная дорога в Цебельду идет из Сухуми до урочища Марамба, находящегося в середине нижней Цебельды, около 40 верст. Во многих местах неприятель мог упорно и с выгодой держаться. За нижней Цебельдой, по верховьям Кодора и Адзгары, лежит горное урочище Дал, со всех сторон, кроме южной, окруженное снеговыми хребтами. Тропа, ведущая в Дал, идет по берегу р. Амткяля и выходит в долину Кодора, через который перекинут мостик для перегона скота и овец. Горцы переводят по нем своих верховых лошадей в поводу, но не без опасности. Место это называется Багада. Оно может быть защищаемо горстью отважных людей против целой армии. Долина Дала имеет прекрасные пастбища, горы покрыты лесами; в южной части есть несколько аулов; северная, очень возвышенная, необитаемая, но через нее ведут тропы в Псху, Сванетию и северную сторону главного хребта, к карачаевцам и к вершинам Малой Лабы. Перевал через снеговые хребты летом удобен только для пеших; зимою же совсем непроходим.

Главное затруднение предстоявшего похода в Цебельду было в заведении вьючного транспорта для перевозки тяжестей и в приспособлении горной артиллерии к возке на вьюках. Все это могло быть изготовлено только в конце июля, и 25 числа генерал Раевский двинулся с отрядом, которого главная часть состояла из абхазской милиции, т. е. войска наименее надежного. Но уже много времени прошло: цебельдинцы успокоились и не оказали никакого сопротивления движению отряда. Переход до Марамбы сделали мы с конницей в один день; пехота пришла на другой день. С нами был владетель. Начались бесконечные переговоры; некоторые Маршани явились с повинной головой и были, конечно, прощены. Шабат и Баталбей ушли в Дал или к соседям.

Генерал Раевский решил построить укрепление в Марамбе на одну роту пехоты, чтобы иметь в этом крае опорный пункт. Это возложено на подполковника Козловского, который был оставлен в распоряжении начальника 3-го отделения Черноморской береговой линии. Дня через четыре мы уже плыли на пароходе в Псезуапе и Туапсе.

В обоих отрядах страшно свирепствовала лихорадка. Надобно признаться, что войска 15-й дивизии, независимо от неопытности в новом для них крае, отличались крайнею нечистотою в лагере и равнодушием к мерам сбережения здоровья нижних чинов. Работы шли плохо, а ученья продолжались в тропические жары, несмотря на запрещение. Какая-то апатия была видна на всех лицах. Еще в Псезуане как будто было лучше, и это приписывали полковнику Семенову. К счастью, горцы ничего не предпринимали.

В конце августа или в самом начале сентября прибыл в Туапсе на пароходах береговой линии 4-й батальон Тенгинского полка в усиленном составе. Он должен был заменить три полка 15-й дивизии. Дело от этой замены много выиграло.

Когда, перед сумерками, тенгинцы стали выходить на берег, все солдаты и офицеры 15-й дивизии сбежались смотреть на новых пришельцев. Контраст свежих, бодрых и расторопных тенгинцев с апатичными и болезненными солдатами 15-й дивизии поневоле бросался в глаза. Командующий батальоном, капитан Иван Павлович Корзун, распоряжался без суеты, толково и с достоинством. Это был старый кавказец, лет за 40, высокого роста, с резкими чертами смуглого лица, много раз раненный и между прочим в шею, отчего выговор его был глухой и не совсем понятный. На шее у него были ордена Анны и Станислава, в петлице Владимира 4-й степени с бантом и золотая шашка за храбрость. В былые времена ротный командир на Кавказе был особа почтенная и самостоятельная.

Батальон кончил высадку, когда уже совсем смеркалось. Тут же на берегу откуда-то явились артельные котлы с водкой; ротные писаря стали перекликать нижних чинов по списку, и пошел самочерп под громкие песни и при бешеной пляске плясунов. Эх!.. доброе это было войско. Вечная ему память!..

К общему удовольствию, 15-я дивизия возвратилась в Крым. Работы в Туапсе и Псезуапе кончили тенгинцы и черноморские казаки. 28 ноября корабли перевезли их к мысу Тузла, и отряд разошелся по зимним квартирам.

Я уже сказал, что Раевский был страстный ботаник и садовод. Еще в начале 1840 года он сам развез по укреплениям лозы винограда из садов графа Воронцова и из Никитского сада, и множество растений и цветов из своего сада в Карасане, на южном берегу Крыма. В Сухуми он устроил ботанический сад, который впоследствии разросся и размножился великолепно, и был истреблен турками и черкесами в 1877 году. Заведование этим садом он поручил рядовому 6-го линейного батальона Багриновскому, которого случайно узнал, как ботаника, в укреплении Вельяминовском. Багриновский кончил курс по медицинскому факультету Виленского университета, но вместо лекарского мундира на него надели солдатскую шинель. Малого роста, изнуренный лишениями и лихорадкой, Багриновский был хорошо образован и сохранил страсть к научным занятиям. С высочайшего соизволения он был назначен директором Сухумского ботанического сада с производством в унтер-офицеры. Между туземцами он пользовался большою доверенностью к его врачебному искусству; его возили верст за 100 и 150, даже к непокорным горцам. Впоследствии времени мне удалось исходатайствовать ему высочайшее дозволение ехать на казенный счет в Харьковский университет для выдержания экзамена на степень лекаря. Это, вероятно, был единственный экзаменующийся в солдатской шинели. Я имел утешение видеть его уже в лекарском мундире, и он собирался держать экзамен на доктора медицины. Товарищ Багриновского по университету и несчастью, Вояковский, попал тоже на Кавказ, служил с отличием и, кажется, продолжает служить (1878) в чине генерал-майора. Это человек храбрый, честный и с большим характером. В мое время ему тоже удалось выбиться из солдатской шинели. В 1845 году, когда я оставил береговую линию, у него уже был офицерский Георгиевский крест 4-й степени, и он был поручиком.