Алексей Ермолов – Осада Кавказа. Воспоминания участников Кавказской войны XIX века (страница 118)

Затем весь отряд расположился с главной квартирой около селения Гогатль; передовые войска заняли селение Анди и позицию впереди нашего лагеря, по дороге в Буцур. Здесь мы простояли до 6 июля, то есть до занятия Дарго, и потому не лишним будет сказать несколько слов о местности, в которой мы расположились лагерной стоянкой, и о личных моих отношениях и впечатлениях.

Андия, расположенная на одном из возвышенных плато Дагестана, окаймленная горами, отделяющими ее от Гумбета, Салатавии и Ичкерии с востока, севера и запада, с юга отделена была Андийским Койсу от Аварии (бывшее Аварское ханство). Жители Андии, населявшие пять деревень (так называемое Андийское общество), подчиненные силой власти Шамиля и мюридизму, были одним из менее воинственных и фанатических племен воинственного и фанатического Дагестана. Они занимались земледелием на искусственных террасах, по отрогам и скатам гор, около аулов, но с огромным трудом обработанные поля щедро вознаграждали обильным урожаем усиленные их работы, производимые, как и во всем Дагестане, преимущественно женщинами. Горные, тучные пастбища соседних обществ доставляли возможность андийцам вести довольно обширное скотоводство. Андия известна была выделыванием бурок, распространенных по всему Дагестану и Закавказью, и вообще население, благодаря торговой своей предприимчивости, пользовалось относительным благосостоянием и богатством, в сравнении со своими соседями. Деспотическая власть Шамиля, принявшая начало в духовном фанатическом учении мюридизма при его предшественниках, при последнем имаме обратилась в чисто политическую силу, сплотившую и покорившую все вольные горские племена этой части Кавказа непреклонной воле своего властелина. Андийцы при появлении наших войск, должны были удалиться в соседние горы, и Шамиль оставил нам разоренную страну с селениями, сожженными его приверженцами. Страна эта совершенно безлесная, как выше сказано, и по времени года с несозревшими своими полями не могла предоставить нам каких бы то ни было удобств. Одни только уцелевшие от пожара сакли доставляли во время стоянки нашей дрова для отряда.

Князь Воронцов, со свойственным вельможе его закала гостеприимством, держал для всего громадного штаба своего и командированных из Петербурга лиц постоянный стол в Главной квартире. Стол этот отличался тою походною простотою, которою окружал себя князь во всех экспедициях, где он принимал участие. Приветливость его, внимание и учтивость привлекали к нему действительно сочувствие. Этот европейский взгляд на отношения начальника к подчиненным поражал многих, привыкших поддерживать свое начальническое значение и достоинство суровостью обращения с подчиненными. Тем не менее старые кавказцы не доверяли еще вполне князю и, опытные в Кавказской войне, не предвещали ничего доброго от предстоящих действий. Последствия оправдали эти опасения, но в этом случае князь Воронцов был только искупительною жертвою того безобразного и несостоятельного образа военных действий, который руководил Петербург и который после Даргинской экспедиции, по энергичным настояниям князя, был изменен и дал такие блистательные результаты за время его управления краем. Старые кавказцы видели в огромной свите, окружавшей князя, в сопровождающем оную вьючном обозе («L’armée de Xerxés», как ее называли) важное препятствие для движения нашего в трудной и лесистой местности Ичкерии. Отдаление наше от операционного базиса Темир-Хан-Шуры и необходимость содержать укрепленные этапы на пути следования наших транспортов, раздробляя силы отряда в этой пересеченной местности, представляли также немалые опасения за будущее продовольствие войск. Весьма резкие суждения слышались по этому поводу. С другой стороны, разнохарактерность войск и начальствующих не внушала вообще особого доверия кавказцам. Начальником штаба у Воронцова был достойный генерал Владимир Осипович Гурко, бывший командующим войсками Кавказской линии. Он действительно был образованный, храбрый, достойный уважения человек, но ничем особенно не отличался на Кавказе, и несколько театральные и высокопарные его выражения вредили ему во мнении старых кавказцев. К тому же прежнее самостоятельное его положение изменилось к прямому подчинению его новому главнокомандующему и, как кажется, влияло и на личные их отношения. Генерал Лидерс, с частью войск своего корпуса, находился также в нашем отряде; российские войска совершенно неосновательно считались как бы пасынками в семье кавказцев, и Лидерс не мог не страдать от этого направления, а к тому же роль его теряла самостоятельность, к которой он привык; затем присутствие принца Гессенского и всех лиц, прибывших из Петербурга и из Тифлиса стяжать лавры в предполагаемых военных действиях, вносили новый и несродный кавказцам элемент в Главную квартиру князя Воронцова. Покуда не было настоящих серьезных дел и опасностей, все это интриговало, судило, рядило, с полным незнанием дела, и возбуждало неудовольствия между прежними, коренными, кавказскими представителями. Весьма естественно, что это настроение образовало в Главной квартире особые кружки; упомяну о том, к которому я принадлежал. Он состоял преимущественно из прежнего штаба генерала Нейдгарта и прежних кавказцев. Товарищами моими были: князь Козловский, Глебов и с нами сдружились с первого же раза адъютанты Воронцова: товарищ мой по университету — Лонгинов, Сергей Илларионович Васильчиков, Нечаев, князь Ревас Андронников, а также пристал к нашей компании добрейший Михаил Павлович Щербинин, гражданский чиновник, сопровождавший князя, и некоторые другие. Из прежних кавказцев: Генерального штаба капитан Александр Николаевич Веревкин, Николай Яковлевич Дружинин, назначенный комендантом Главной квартиры, генерал Безобразов, наш университетский товарищ юнкер Куринского полка Мельников и многие другие — составляли дружеский товарищеский кружок, постоянно собиравшийся то у одного, то у другого, около палатки, где вечером пели песни и угощались шашлыком и кахетинским вином, покуда оно было. Остальные лица штаба держали себя отдельно, хотя нередко, возбужденные нашим весельем и беззаботною молодостью, приходили повеселиться с нами. Князь Воронцов в это время вообще относился к нам довольно безразлично и, думаю, даже ему не совсем нравились иногда толки нашего общества, но он любил молодость и ему было приятно отчасти видеть тот веселый дух, который мы вселяли в Главной квартире.

Несмотря на устроенные промежуточные пункты, по трудности местности, транспорты из Шуры приходили к нам, в Андию, весьма неисправно; провиант иногда разлагался на два, на три лишних дня, и маркитанты частей не имели, за недостатком подвоза, даже необходимого для офицеров. Одно время не было у нас сахару, и я припоминаю забавный случай со мной. Почтенный генерал Безобразов, палатка которого была около моей, имел привычку постоянно пить чай, который он очень любил; сахару уже у него не было; он раз видел, как я спрятал под подушку своей койки небольшой обломок сахара, который, не помню, где-то достал. Когда я заснул, Безобразов, подкравшись, вытащил этот сахар; я поймал его на месте преступления, разумеется, отдал ему сахар, но, при общем хохоте, мы потребовали от него дать нам ужин и угостить бурдюком кахетинского, который весь у него и распили в этот же вечер. Лет двадцать спустя, в Петербурге, удруженный болезнью и старостью, часто припоминал он мне и смеялся над этим событием. Во время стоянки в Андии происходили следующие незначительные военные действия и делались следующие распоряжения. У селения Гогатль возводился временный редут, примерно на батальон и четыре орудия, для склада провианта на предстоящую нам экспедицию в Ичкерию, на нашем главном сообщении с Дагестаном. Когда мы двинулись к Дарго, в этом редуте был оставлен храбрый полковник Бельгард, командир Пражского пехотного полка. Бельгард, хотя в то время служил в 5-м корпусе, был известен Кавказу по храбрости своей и ранам, полученным в Дагестане, когда он от лейб-гвардии Преображенского полка был командирован для участия в экспедиции.

Затем мелкие перестрелки и преследования наших транспортов разнообразили иногда довольно монотонную лагерную жизнь.

Наконец, 20-го числа назначено было произвести усиленную рекогносцировку, по направлению к Дарго, на перевал Регель и в горное общество Телнуцал, к чему особенно побудило появление Шамиля на высотах Азал, куда со скопищами своими он прибыл для наблюдения за нашими действиями. Легкий отряд наш состоял из семи батальонов, роты саперов, роты стрелков, двух дружин грузинской пешей милиции, девяти сотен конницы и восьми горных орудий. Мы тронулись по направлению к Дарго и, когда поднялись на Регельский перевал, перед нами открылась одна из великолепнейших картин, впечатление которой я до сих пор сохраняю в памяти своей. У ног наших, к востоку, открылся лесистый спуск в Дарго, вскоре обагренный кровью наших солдат; далее виднелась вся лесистая Ичкерия со своими долинами и хребтами. К северу тянулась вся большая Чечня, открывалась Сунжа и по равнине вьющийся Терек; наконец, слабой полосой на горизонте величественную эту картину окаймляло Каспийское море. День был совершенно ясный, небо безоблачно, мы находились на высоте нескольких тысяч футов, перед нами открывался горизонт более чем на 150 верст. С восторгом насладились мы неописанной величественностью представившейся картины; никто не подозревал тех испытаний и страданий, которые суждено было скоро перенести нам в местности, которой в то время так восхищались.