Алексей Дягилев – Противотанкист. Книга 1 (страница 9)

– То не выдають, то мы сами добывам.

– И где, если не секрет?

– А то надо у нашей дохторши спросить, Нины Павловны, да у ейной фельшерицы Жанны. Это они ещё на вчерашней днёвке добыли, пока вы усе дрыхли.

– Ну а чего тогда вчера кисель был? Да и потом чай.

– Это всё Жанка эта скаженная, прибежала с полным котелком ягод, говорит, дядя Петя добавь в компот, спохватала у меня ведро и убежала. Я было хотел сказать, что уже кисель заварил, да где там, только отвернулся суп помешать, а её уж и след простыл.

– Тогда причём тут компот? – недоумеваю я.

– А ты слухай и не перебивай старших. Раз девочки захотели кампоту, будет им кампот, чё мне жалко чё ли!

Повару было лет 38, скорее всего, взяли из запаса.

– Вот я и взял резервный котёл, убрал кисель, а на его месте вскипятил воду. И когда Нина с Жанкой притащили полное ведро ягод, я уж тот взвар доваривал.

Повар сладко потянулся, зевнул и продолжил:

– Потом снял с огня и разлил по термосам, ягоду уже дохтора сами добавляли. А знатный у тебя табачок артиллерист, – польстил мне хитрый Петруччо, – давненько я такого не пробовал, может, угостишь старика?

– Для доброго человека ничего не жалко, – порадовал я его, протягивая нераспечатанную пачку. Он повертел её в руках, рассматривая этикетку, и зачитал вслух название.

– Папиросы "Пушки". Ого, сам артиллерист, стреляет из пушки и курит папиросы "Пушки", – скаламбурил Пётр. Потом все нюхал пачку, никак не решаясь её открыть.

– Да ты не журись, а возьми всю пачку себе, я-то ведь не курю.

– Вот это уважил, так уважил, конечно, не беломор фабрики Урицкого, но тоже неплохой табачок.

– Ну, извини, беломор в наше сельпо не завозили, – ответил я, делая виноватую физиономию и разводя руки в стороны.

– И где же ваше сельпо находится? – отсмеявшись, спросил ушлый "главвар".

– В Зауралье, возле Кургана.

– А точнее.

– Деревня Куликово, Белозерского района.

– Ну, тогда дозволь представиться по полной форме: Добролюбов Петро Архипович родом с Суерки. – отрапортовал этот "гад", лыблясь во всю свою хитрую морду лица и вставая по стойке смирно.

– Сержант Доможиров Николай Никанорович – командир артиллерийского расчёта! – представился я в ответ, отдавая воинское приветствие. И тут же уже хором:

– ЗЕМЛЯКИ!!! – мы кинулись обниматься и жать друг другу руки.

После такого представления ни о каком шапочном знакомстве не могло быть и речи, и мы проговорили до самого окончания привала. Естественно, я больше слушал, чем говорил, и в результате узнал много нового и полезного. Оказалось, что Пётр воевал с нашим комбатом ещё на Хасане, получил там ранение и был комиссован. А в солдаты попал ещё в гражданскую: сначала его забрили колчаковцы, и с ними он дошёл до Уфы, был ранен и после излечения отступал до города Челябинск, где был распропагандирован большевиками и вступил в Красную армию. А когда гнал бывших сослуживцев на восток и, проходя по родным местам, узнал, что вся семья умерла от сыпного тифа, то на родину решил больше не возвращаться и остался в кадрах. Последним местом службы была должность старшины пулемётной роты и бои на озере Хасан, где отражая психическую атаку японцев, Петро и был ранен, но от пулемёта до конца боя так и не отошёл. Ещё я узнал, что наш комбат – майор Селиванов Михаил Никифорович командовал полком, отличился в боях с японцами и был представлен к награде, но не повезло, попал под следствие. А дело было так.

Полк майора Селиванова глубокой ночью сменил одну из частей на переднем крае. Ни свежих разведданных, ни сведений о противнике, от молодого старлея получить не смогли. Узнали только, что от батальона, который держал там оборону и пытался наступать, осталась одна неполная рота, и последний самый старший по званию командир – старший лейтенант Твёрдохлебов, которому повезло остаться в живых. Немного внёс ясность немолодой старшина, который сказал буквально следующее: япошки на этой высоте хорошо укрепились, пулемётов у них до буя, и ихняя артиллерия лупит не жалея снарядов, батальону конец, а он в гробу и в белых тапках видАл таких комдивов, и ему уже всё равно, кто его пристрелит, свои или косоглазые, один хрен подыхать. Говорил он это естественно не при всех, а только Петру, когда тот угостил его табачком и дал глотнуть из своей фляжки неразбавленного спирта.

Пока занимали позиции и копали дополнительные окопы, наступил рассвет, а примерно через час пожаловало "высшее командование" в чине дивизионного комиссара и его свиты, который и отдал устный приказ о наступлении. Когда майор потребовал письменный приказ, то в ответ услышал отборную матерщину и увидел ствол маузера направленный ему в лицо. На подготовку атаки было дано полчаса, и вперёд.

В итоге, после первого натиска батальоны откатились на исходную, с большими потерями. Но нет худа без добра, в результате такой своеобразной разведки боем, артиллеристы полковой батареи пристрелялись по некоторым целям в обороне противника. И вторая атака возглавленная командиром полка, оказалась успешней. Полк, хоть и потерял треть личного состава, но за передний край обороны японцев у подножия высоты всё же зацепился. Потом в течение дня дошли до гребня и отжали у противника вторую траншею. Дальше продвинуться уже не смогли, потому что самураи перешли в контратаку, и ополовиненные потерями батальоны до самого заката отражали яростные атаки японских войск. Вот в последней контратаке Петра и ранило. А об итоге этих боёв он узнал уже в госпитале. Полк потерял две трети убитыми и ранеными, дивкомиссар после очередной демонстрации оружия лишился половины зубов. Раненный «батя», узнав о потерях, вернулся на КП полка, чтобы доложить о них, но когда встретил этого комиссара, размахивающего своим оружием, то не сдержался и всёк ему левой, здоровой рукой и, пока тот собирал свои зубы с пола, доложил по телефону в дивизию о понесённых потерях. Там очень удивились услышанному (оказалось, что никакого приказа на наступление не было, ждали пока подтянется дивизионная и корпусная артиллерия) и приказали удерживать оборону на достигнутых рубежах, а также ждать приезда начальства, которое вскорости и приехало вместе с военным прокурором. В результате проведённого разбирательства под следствие попали оба, и комиссар, и комполка, но майору повезло больше. Бывшего дивизионного комиссара расстреляли по делу маршала Блюхера в самом конце 1938-го года, а Селиванова отпустили и восстановили в кадрах, но на заметку взяли. И теперь наш «батя» вечный майор по званию и комбат по должности.

Дослушав рассказ до конца, я засобирался к своим, с мыслью о том, что забыл что-то сделать. На прощанье Петро достал из своего вещмешка и подарил мне банку сгущёнки и коробочку монпансье. Мы пожали друг другу руки, и я откланялся.

Глава 5. В разведке.

Когда я уже подходил к своему взводу, прозвучала команда "становись", и мы продолжили свой путь. Идти было не далеко, и через три часа колонна батальона уже втягивалась в небольшой лесок у деревни Плеханово. На марше так ничего интересного и не произошло, за исключением пролёта одиночного самолёта в наш тыл. Команду «воздух» подали вовремя, но увидев звёзды на крыльях, отменили. Я рассказал взводному про комбата, а он мне про "зенитных пулемётчиков" из нашей пульроты. Так и не дождавшись меня, он сам сходил к пулемётчикам, и всё у них разузнал. Оказалось, что специальные прицелы и треноги у них были в укладке, на каждый третий пулемёт. Но на марше толку от них немного, одна маета, и только в обороне есть смысл установить их для отражения воздушной атаки.

Так как наша дивизия находилась во втором эшелоне, то и занимать рубеж обороны и окапываться, никто не спешил. Лишь штабные и сапёры проводили рекогносцировку и намечали рубежи будущей обороны. Целые сутки наши подразделения приводили себя в порядок и отдыхали после маршей, в части был устроен парко-хозяйственный день, и организована помывка личного состава. Вперёд выдвинулся лишь дивизионный разведбат, да зенитчики заняли позиции для прикрытия войск и штабов.

В ночь с 17 на 18 июля наш батальон совершил форсированный марш для занятия предполья в район станции Нелидово. Для этой цели нам выделили десять грузовиков марки ЗИС-5, на них мы загрузили все лишние боеприпасы и тяжёлое вооружение, которое с одной из стрелковых рот они и перевезли первым рейсом. Остальной батальон двигался в пешем порядке, зато налегке. Вторым рейсом забрали обе наших пушки с боекомплектом из зарядных ящиков и остальной личный состав, оставив лишь три ручника для прикрытия оставшегося конного обоза. Облегчённые повозки весело пылили по ночной дороге, и где-то к восьми утра мы прибыли на станцию. Стрелковые роты ушли занимать позиции и окапываться, нам же пока никаких приказов не поступало, и мы, позавтракав, легли спать.

В час по полудню нас подняли и послали оборудовать позиции. Так как рубеж обороны батальона проходил по берегу реки Межа, то единственным танкоопасным направлением на нашем участке был железнодорожный мост через эту речку. Вот туда-то нас и направили. А позиция нам досталась неплохая, прямо как нарочно созданная для обороны. С запада на восток проходила железная дорога с мостом через реку, к востоку от реки местность повышалась, а в трёхстах метрах от берега, левее железки, располагалась небольшая высотка, местами поросшая кустарником. Вот на этой-то высоте нашему взводу и предстояло оборудовать свои позиции, чем мы и занялись. На следующий день к нам присоединился стрелковый взвод с двумя станковыми и четырьмя ручными пулемётами, и мы на два дня превратились в натуральных кротов, ископав всю высотку вдоль и поперёк. Но зато были оборудованы основные и запасные огневые, а также укрытия для личного состава и ровики для снарядов.