Алексей Доронин – Час скитаний (страница 50)
Те решили отбиваться до последнего, надеясь на чудо. Конечно, они тоже сразу поняли, кто к ним пожаловал. Снайпер застрелил парламентёра, посланного для отвода глаз. Ефим Бурлюк, здоровенный новобранец из Заринска, вызвавшийся на роль переговорщика, отчасти сам был виноват – стоял в полный рост, хотя ему велено было поостеречься. Гибель его взбесила и без того злых бойцов «Йети» до предела.
После этого ордынцы – потом оказалось, что это добровольцы из Перми, – отстреливались до последнего патрона и дрались за каждую комнату, с отчаянием обречённых.
Магазин «Семёрочка», большой домина с окнами, половина которых была разбита лет пятьдесят назад, мало подходил для обороны. Но чужаки, надо отдать им должное, попытались. Стреляли они нечасто, но метко. Видимо, какую-то подготовку прошли, не были зелёными. И всё закончилось бы ещё хуже для осаждающих, но у защитников древнего магазина не было пулемётов или патронов к ним, а у «Йети» их было несколько. Штурм закончился короткой рукопашной в узких коридорах небольшого подвала, несколько отсеков которого пришлось просто забросать гранатами.
В здании оказалось много наскоро устроенных баррикад из тележек и стеллажей, из-за которых защитники отстреливались.
Младший хотел быть в самой гуще, как тогда при штурме Санатория с заложниками (хотя от страха подрагивали колени), но Пустырник запретил ему лезть вперёд. Мол, ты теперь при штабе, там больше пользы принесёшь.
Сашка не хотел себе льстить: вряд ли его считают таким ценным, скорее, просто дядя Женя хочет его сберечь, выполняя какой-то долг перед Сашкиным отцом, погибшим вождём, с которым он так часто спорил и ругался до хрипоты.
Кроме парламентёра, потеряли ещё одного убитым – это был их сосед из Прокопы Лёва Зенков.
Младший вспомнил, как проходил мимо Лёвкиного дома и перебросился с ним парой фраз в тот день, когда закончилась их мирная жизнь в Прокопе, в день их отъезда. И вот теперь Зенков мертв – пуля из винтовки пробила ему живот, и он умер в мучениях. Сашка уже в который раз подумал, что страшна не сама смерть, а умирание.
Ещё четверо были тяжело ранены. А «лёгких» было не меньше десятка. И не только с пулевыми ранениями – гранаты гости из-за Урала тоже швыряли из окон. Поэтому имелись и контузии, и порезы осколками.
После победы пленных казнили – перекололи штыками и ножами.
«Сдались бы сразу, остались бы живы, – сказал им Пустырник. – А теперь извините».
Он кривил душой, скорее всего. Один чёрт бы перебили. Ну, что было с ними ещё делать? Отпустить, чтобы они добрались-таки до своих хозяев и предупредили их? Эскортировать под охраной в Кузнецово? И кто за ними там будет следить? Конечно, вырезать гораздо проще. Роль палачей исполнили братья Красновы. Из комнаты, куда согнали пленных, доносились звуки, как со скотобойни – вой, удары и крики, перемежавшиеся матюгами. Слушать это было тошно, и Пустырник вмешался, собственноручно пристрелив нескольких пленных, предельно экономя патроны. Стоя за дверью, Сашка прислушивался к тому, что творится у него в душе. Гнева, который он испытывал во время битвы в столице, сейчас не было в помине. Только усталость и отупение.
Что с ними происходит? В Заринске, когда выгоняли ордынцев и предателей, после кровавой мясорубки, казалось, что уж теперь-то всё закончится. Но этот ужас никак не заканчивался… И неизвестно, что будет дальше. Хотя тогда они расправлялись с вооружёнными врагами, незваными и причинившими много зла.
Парень подумал, что на него смотрели бы косо, узнав о его сомнениях. Хотя Саша хорошо понимал, кто для него свои, даже если они в чём-то неправы. Просто он не мог представить себя на месте Красновых. И за эту слабость ему было стыдно. И еще за мыслишку: «Они делают это не потому, что мстят, а потому, что теперь
Фигня. Не надо приписывать нормальным людям такие гадкие помыслы. Они просто через многое прошли. Его деду зрелище казни точно бы не понравилось. Но сам Сашка, выросший в чистилище, повзрослевший в аду, считал, что старый Данилов был в своей мягкотелости неправ. Парень думал, что уж сам-то не подвержен тому, что дед называл «интеллигентскими соплями». Младший не представлял себе, какая болезнь может так называться. В детстве думал, что речь идёт о какой-то особой простуде. Потом понял, что это метафора. И ему было даже обидно, когда оказалось, что он всё-таки к этому немного склонен. Иммунитет оказался неполный.
Сибиряки не собирались задерживаться, но Младшему всё-таки удалось посмотреть на супермаркет изнутри. Рекламный стенд в виде человеческого силуэта валялся у входа, краска вся слезла, но табличка в руках плоской фигуры ещё что-то обещала. Скидки? Карьерные перспективы? Парень попытался вспомнить, чего там было у них в прежней жизни… Но всё настолько выцвело, что ни слова не разобрать.
Он знал, что теперь их перспектива – драться насмерть в старых, давно не видевших людей развалинах, где обитали только призраки, да ещё временами – дикие звери. Или сдохнуть, или победить и увидеть следующий день, наполненный новыми испытаниями.
Всё свободное место в грузовиках «сахалинцев» было занято оружием… которое находилось в таком состоянии, что Пустырник с Каратистом заключили: почти всё оно стрелять никогда не смогло бы. И боеприпасов к нему не было. Судя по всему, в подвале здания находился временный склад, при котором дежурили человека два-три и куда свозились ценности. А остальные пермяки приехали забрать всё ценное для эвакуации на запад, в тыл. Это вооружение наверняка добыто из воинских частей в мёртвых городах, где оно лежало, открытое непогоде и коррозии, с самой Войны. Пулемёты, гранатомёты, миномёты.
Для чего эти «стволы» вообще везли? Думали, что механики-оружейники сумеют их восстановить? На запчасти? Всё это уже роли не играло и значения не имело.
Что касается грузовиков «сахалинцев», мотор одного из них был неисправен. Младший особо не понял из разговоров взрослых, что там полетело – аккумулятор или карбюратор, но этим и была вызвана задержка.
А ещё у них были почти полные баки, но явно этого недостаточно для поездки за Уральские горы. Значит, в радиусе пары сотен километров у врагов могла быть база с хранилищем топлива.
Оружие сибиряки в основном оставили. Может, когда-нибудь заберут, но это не к спеху. А тот из грузовиков, который был на ходу, решили временно присоединить к своей колонне. В него, где теперь освободилось место, поместили раненых.
Увечного, колченогого пленного оставили в качестве «языка». Такой, мол, не убежит. Один проводник, ордынец по имени Павел, у них уже был, но пригодится и этот. Чтобы не сговорились, пленных держали раздельно, почти всегда связанными или с мешком на голове. И если Пустырник и Каратист пытались держаться с ними ровно и слишком сильно не ломать – из прагматичных соображений, чтобы получить больше информации, – то остальные относились хуже, чем к собакам.
Кровавый угар прошёл, бойцы «Йети» спешили покинуть место бойни.
Вечером один раненый умер, чуть позже скончался другой, несмотря на все старания их фельдшера. Третий, Лёха Мещеряков, был очень плох, лежал в лихорадке и бредил. Тряска в дороге оказалась ему совсем не полезна. Четвёртый, по имени Степан, родом из Киселёвки, хоть вроде и шёл на поправку, оказался теперь бесполезен – рука его, пробитая пулей калибра 5.45, повисла плетью, и он не мог даже просто поднять ружьё, не то, что стрелять. Это только Колотун с детства даже гвозди умел забивать своей рукой-«варежкой» (по поводу его мутировавшей руки ходило множество скабрезных шуток).
Боли у Степана тоже были сильные, и могло начаться нагноение.
Несмотря на огромный «профицит» в соотношении убитых и погибших, радости не было. План «Ответный визит» начался не с той ноги.
На первом же после боя привале бойцы ворчали – с оглядкой, косясь на Сашку. Костерили всех, начиная с правителя Заринска – Захара Владимировича Богданова. Мол, он не лучше зарытого в землю за измену временного правителя Бергштейна и во всём слушает свою старшую сестру Татьяну Владимировну, которая при жизни их отца отвечала в Заринске за социальные вопросы.
Про неё, кстати, ходили слухи, что якобы лет пять назад она уморила своего мужа. Но всё равно в городе её уважали. Говорили даже, что если бы она родилась правильного пола, то сменила бы отца. Но её угораздило родиться женщиной, а подчиняться бабе, пусть даже очень умной и дочке самого Владимира Богданова… это позор. Даже если она не «чёрная вдова», и муж её Григорий, который занимал пост в заринской милиции, помер сам, действительно подавившись огурцом с похмелья.
Кто-то поругивал самого Богданова-старшего, человека, каждый факт биографии которого превратился в легенду. Хоть и оговорившись, что лучшего всё равно не бывало. Разве что Демьянов Сергей Борисович, но тот слишком рано умер.
Но, по их словам, в последние годы жизни грозный правитель Владимир Первый (хотя он и запрещал так себя звать) был сам не свой, и Сибирская Держава стала для него чем-то вроде личной собственности. На все важные посты он пристраивал не толковых людей, а своих родственников, потому что больше никому не доверял. И в первую очередь думал о создании династии, а не о государстве. Вот такие велись разговоры…