Алексей Домнин – Матушка-Русь (страница 30)
У Кости горели уши. Он не смел поднять глаза. Обида и стыд сдавили горло. Он медленно повернулся и пошел к двери.
Хозяин Кости, у которого он жил, маленький плешивый старичок, запричитал, слушая Костю:
— Ой, дурень, ой, дурень. Натворил делов. Таежники — народ упрямый. Уж коли втемяшится что в башку — ничем не выбьешь. Теперь тебе и «здрасте» не скажут. Сиди дома и пузыри пускай.
Бедуну становилось все хуже и хуже.
— Кабы не скончался Бедун-то, — вздыхал Костин хозяин.
— Доктор нужен, — горячился Костя. — Срочно нужен доктор!
Старик усмехался.
— Доктор. Ему деньги плати. А где Бедун добудет? В избе — хоть шаром покати.
— Слышь-ка, — поведал Косте хозяин в другой раз. — Сам купец Алин к Бедуну прикатывал. Пытал про черного соболя. Но Бедун — молчок, будто не помнит. Алин рассвирепел, рожа, как свекла налилась. Сказал, что со свету мужика сживет. — Старик вздохнул. — Так-то, браток, пришла беда — отворяй ворота.
Долго не спал Костя в эту ночь. Сидел, обхватив голову, и, не мигая, глядел на огонек лампы. Потом растолкал хозяина, горячо зашептал:
— Ружье дашь?
— Что ты, мил человек. Неужто купца порешить замыслил? — испуганно закрестился старик.
— Дай ружье, — умолял его Костя, — дай, прошу.
С рассветом, закинув за плечи старую берданку, Костя ушел из деревни. Лыжный след тянулся в тайгу.
Деревенские хмуро переговаривались.
— За соболем ушел. Да за такие дела…
— А кто его знает, — разводил руками хозяин, — ушел, не сказавшись. Может, просто ветром дыхнуть…
…Снова почуял Дикарь человека. Он узнал его. Это был сероглазый, который вез его в клетке.
Дикарь прислушался. Сероглазый шел один, с ним не было злобной остроухой лайки. Соболь не побежал. Он затаился в ветвях ели и стал ждать.
Человек, тяжело поднимая лыжи, пробирался сквозь чащобу. Снег с елей сыпался ему на голову и плечи. Вот тяжелый ком угодил прямо на шею, человек наклонился, крутит головой и вытряхивает снег из-под воротника.
У сероглазого в руках ружье. Ближе подпустить его опасно. Дикарь, не торопясь, стал уходить в гору. Человек упрямо шел по следу.
Целый день водил его соболь, водил, не торопясь, выбирая места с буреломом и чащобой. Он сам устал и надоело ему хитрить и путать следы. Он начал привыкать к человеку и подпускать его совсем близко. Он видел, что сероглазый еле волочит лыжи. Вот прислонился к стволу, жадно и тяжело дышит.
На горе зацепилось за ели красное холодное солнце.
Бледные лучи скользили по склону, подрумянив пышные горбы сугробов.
Человек устал и будет отдыхать. Он выроет яму в снегу и будет долго подпаливать сучья, пока не схватит их горячий прыгающий огонек. Человек наломает веток пихты, приляжет на них и будет смотреть на огонь.
Дикарь стал спускаться по склону. Из-под шапок сугробов кое-где выступали серые камни с расщелинами. Соболь заглянул в одну из расщелин. Туда была натаскана трава — мыши запасли ее на зиму. Дикарь юркнул внутрь. Здесь было так уютно, что не захотелось уходить. Соболь чувствовал, что идет мороз, а тут, в сухой траве, было тепло. Он свернулся калачиком.
Соболиный след привел Костю к расщелине. Он разгреб снег, потыкал внутрь палкой. Потом зажег траву — дым должен выкурить зверька. Но расщелина была глубока, и дым не достигал до соболя.
Костя знал разные способы охоты на соболя. Самым надежным и самым трудным сибиряки считали такой: затаиться и ждать, пока зверек не выглянет сам. Соболь любопытен и нетерпелив. Ему нужно обязательно знать, что делается снаружи.
Костя устроился под кедром напротив расщелины и стал ждать.
Снизу из-под горы поднималась ночь. Жгучим ледяным дыханием окутывала она тайгу. Чудилось, что стынут деревья в холодной дремоте, замирает дыхание леса. Луна, большая и яркая, висит над вершинами, голубым огнем искрятся сугробы. Чудится, не тайга кругом, а какое-то фантастическое царство холода и тишины. Кажется в этой режущей уши тишине, что звезды шелестят и шепчутся. А воздух так неподвижен, что если провести рукой — он зашелестит.
Шепотом звезд назвали люди мертвое ночное безмолвие тайги.
Жутко одному в такие ночи. Кажется, все кругом погрузилось в мертвый ледяной сон.
Чиркнула по небу упавшая звезда. Костя мог поклясться, что слышал, как она вспыхнула и сгорела. Пощипывает пальцы на ногах, мороз пробирается под полушубок. Веки стали тяжелыми. Костя шевелил в валенке пальцами и заставлял себя думать об одном — о соболе. Он напряг всю свою волю, чтобы не задремать.
Перед глазами плыли серебристые, голубые круги. Что это? Да это же звезды! Близкие, как большие зеленые искры. Они кружатся с тихим звоном. Стоит протянуть руку, и схватишь одну из них. Но не хочется поднимать руку. Хочется спать… спать…
ПРАВНУК
Костя вспоминал потом об этой ночи. Вспоминал, когда он, буденновский комиссар, лежал с перебитыми ногами в степном овраге, в нагане остался последний патрон, а вокруг рыскали на тачанках белоказаки. Вспоминал, когда басмачи загнали его отряд в пески, и он полз по барханам, а спекшееся горло разрывало от жара и жажды. И виделось ему тогда холодное сияние снега.
Он приехал на Вишеру через много лет, после второй войны, Отечественной, оставившей три осколка в плече и голени. Приехал известным ученым-звероводом, седым стариком. На двух вертолетах перевез он сюда дорогих баргузинских соболей, чтоб расселить их по уральским предгорьям.
Он шел по тайге с Бедуном на широких охотничьих лыжах.
Было начало марта. Снег слежался, потемнел и отливал синевой, а протаявшие сугробы у пней напоминали сверкающую взбитую пену. Воздух был так прозрачен, и такой звонкой была тишина, что казалось — вот-вот разорвется. Пахло арбузами. Да, да, Константин Максимович мог поклясться, что запах весны похож на запах свежеразломленного арбуза.
В молодом березняке, окутанном розовой дымкой, тонко пересвистывались рябчики.
Бедун, чем-то встревоженный, вглядывался в следы на снегу и вдруг быстро заскользил по склону, сорвав с плеча ружье.
Константин Максимович заспешил за ним, но остановился перевести дух — изработалось сердечко.
Он сел на пенек, слушая тишину. Подумал о городских квартирах, о вечно занятых людях, которые обкрадывают себя, не зная пленительной прелести этого лесного утра, не ощущая на лице прикосновения ветерка, пахнущего снегом и молодым березовым соком.
Он думал о великой щедрости природы. Все дала человеку земля. Все. А человек? И сейчас он сводит на нет леса, отравляет реки отходами заводов, а воздух — смертоносным стронцием. Самые жестокие сыновья не поступят так со своей матерью, как обходятся иногда люди с землей, давшей им жизнь.
Прежде ему казалось, что достаточно свернуть хребет власти Наживы и все станет по-другому. Но революция была только началом. Вот когда каждый человек ощутит всеми клетками своими кровную связь с природой, только тогда он почувствует себя по-настоящему свободным и сильным.
В стороне за ельником хлопнул выстрел и Константин Максимович поспешил туда.
Бедун слезал с сухой березы, придерживая что-то за пазухой. Внизу распласталась на снегу желто-бурая рысь. Толстые длинные лапы поджаты, словно перед прыжком, кровавая пасть застыла в оскале.
Снег вокруг был истоптан, в пятнах крови и клочьях темного меха.
Бедун молча отвернул на груди полушубок: там возился большеголовый соболенок.
— Припоздал малость, — зло сказал Бедун. Он кивнул на рысь. — Не убереглась Соболюшка, и детеныш вот последний… Так у дупла и сшиб злодейку.
Бедун стал совсем стариком — сморщились щеки, бородка стала седой и редкой, подпаленные махоркой усы были рыжими. Но в плечах Бедун был так же широк и походкой напоминал медведя. Напросился он быть егерем в новом соболином заповеднике. Клялся Константину Максимовичу, что тайга для него — что собственный двор, а по силам он еще и молодым нос утрет.
Константин Максимович взял у Бедуна соболенка, положил на ладонь. Тот пытался ползти и тыкался носом меж пальцев.
— Твоего правнук, — сказал Бедун.
— Ты думаешь?
— Не думаю, а знаю. Давно эту соболюшку приметил. Хромоножка она была. Мехом куда темнее нашинских. Откуда же ей такую шубку взять, как не от забайкальского прадеда.
— Погибнет, — добавил он, кивнув на соболенка.
— Попробуем спасти, — хмуро ответил Константин Максимович. — Надо спасти. Можно выкормить соской. Или… — он вдруг оживился, — не знаешь, у кого есть кошка с котятами, с маленькими?
Бедун пожал плечами.
— В деревне спросить надо.
Путь их лежал по тем же местам, где когда-то они бродили за Дикарем. Склон горы густо зарос молодым пихтовником.
— Может быть, это смешно, но я всю жизнь чувствовал какую-то вину перед тем собольком. Как будто бы он и мою жизнь определил.
Константин Максимович отчетливо вспомнил ту холодную голубую ночь, когда он чуть не остался здесь навсегда.
Он замерзал. Над головой мерцали низкие холодные звезды. Веки слипались, и не было сил открыть их.
Соболек выглянул из норки и смотрел на неподвижного человека. Отскочил в сторону и снова замер.
Спать, спать, спать. Пусть качаются звезды, пусть сыплется шуршащий редкий снег. «Замерзаю, — равнодушно подумал Костя. — Ну и пусть…» И в следующее мгновение он вдруг похолодел от этой мысли. Резко открыл глаза. Пошевелил пальцами ног — целы. Стянул варежки, начал дуть на закостеневшие пальцы.