Алексей Домбровский – Печать Мары: Кольцо (страница 4)
Он видел Настю, свою дочь, ее ясные глаза и смех, который всегда наполнял его сердце светом и теплом. Она бежала к нему по зеленому лугу, раскидывая руки, словно пытаясь обнять весь мир. Иногда ее образ менялся, и он видел другую девочку. Ту, из далекого, уже позабытого прошлого, с тихой улыбкой и мягким взглядом. И тогда ему казалось, что келью наполнял запах летних лугов. Так, как пахнет скошенная поутру трава, сохнущая на ярком летнем солнце.
Часто перед ним вставали боевые товарищи – те, кто шел с ним бок о бок в самые темные времена. Лики их мерцали в его памяти, словно свечи в темной комнате, но имена ускользали от него, оставляя ощущение незавершенности и потери.
Иногда к нему приходили родители. Странно, но он почти не помнил лица матери. Очень далекий, размытый образ. Откуда-то издалека он чувствовал ее любовь и беспокойство. Молчаливое теплое чувство. И прикосновение мягкой ладони по непокорным вихрам. В отличие от матери, лицо отца он помнил хорошо. Крупное, словно вырубленное из дерева топором неумелого плотника, выдубленное степными ветрами южных украин. Редкие слова, такие же жесткие и твердые, как его рука. Это он сосватал сына за Анну, дочь погибшего боевого товарища.
Анна… Даже в бреду Силин гнал ее образ подальше. Запрещал себе даже думать о ней. Но она все равно являлась. Вновь и вновь. В одном и том же обличье. Как Змора – с собственной улыбающейся головой в руках. Но как ни старался Николка отогнать от себя страшные видения, Анна снова и снова улыбалась ему окровавленными губами.
В этих воспоминаниях была и боль, и радость, и ностальгия по тому, что было и что могло бы быть. Силин ощущал, как эмоции переплетаются в его разуме, создавая калейдоскоп чувств, который был столь же реален, сколь и неуловим. А потом явилась она. Мара.
#
Прошлогодние травы, подернутые инеем, шуршали и ломались под ногами. Местами они еще стояли редкими островками, опустив гриву колосьев к земле. Но в основном большая часть травы полегла еще в период осенних холодов и теперь путалась в ногах Николая. Он в очередной раз остановился, тяжело выдохнул и огляделся по сторонам. Волки отстали и теперь следовали за ним в небольшом отдалении. Крупные, размером с небольшого теленка, они просто шли рядом с человеком. Не приближаясь, но и не давая забыть о своем присутствии. Как загонщики. Силин горько усмехнулся.
Он отдышался и поднял голову вверх. Чудно. Они с отцом несколько раз проезжали мимо Шум-горы, что на Передольском погосте. Но никогда бы он не подумал, что подъем на вершину небольшого с виду кургана дастся ему так тяжело. Ночь была светлая. Иней блестел и искрился в призрачном свете луны. Силин снял рукавицы, согрел дыханием озябшие пальцы. Снова обернулся на волков. Странно. Пар от их дыхания был почти незаметен. Николка одернул толстый, простеганный зипун, поправил перевязь и снова пошел вверх.
Сделал пару шагов и остановился. Что-то изменилось. Галки, верещавшие всю дорогу, замолкли. Силин снова оглянулся на тянущуюся за ним стаю. Волки остановились и больше не приближались. Мужчина усмехнулся. Хотел кликнуть своих незваных спутников с собой, но удержался. Поднял голову вверх, на покатую голову кургана, и замер. Дыхание перехватило. На вершине стояла молодая женщина, даже скорее девушка. Она была простоволоса. Только тонкий обруч удерживал густые, отливающие белизной волосы, стянутые в тугие косы. На плечи – небрежно накинута легкая шубейка с отложным воротником. Легкий ветерок трепал пару прядей, выбившихся из-под обруча.
Чуть заметная, едва уловимая улыбка скользнула по ее губам. «Ты пришел». Силин услышал эти слова как будто у себя в голове. А может, ему просто показалось. Нет, не показалось. Улыбка стала заметнее. Глаза, полные глубокой синевы, смотрели, не отрываясь, на приближающегося Николая, проникая в самую его душу.
А идти ему было все труднее. Мороз забирался под воротник зипуна, залезал за горловину рубахи, растекаясь по спине неприятным злым холодком. Пальцы снова онемели. Щеки, еще недавно горевшие от холода, казалось, потеряли чувствительность под натиском бесчисленных уколов морозных иголок. Правая нога провалилась в невидимую под травой яму, и Силин тяжело опустился на колено. Поднял голову. Она стояла прямо пред ним. Правильные, чуть заостренные черты лица, непокорная прядь светлых волос, пересекающая лоб и закрывающая брови. Ее глаза. Два огромных голубых колодца, чуть подернутые едва заметным ледком.
«Николка…» Он поднял взгляд и сразу нырнул в обжигающую ледяную глубину. Его тянуло, затягивало в бьющий холодом водоворот, все дальше и глубже. Все вокруг засветилось нежным призрачным светом. Он уже не чувствовал себя. Весь растворился в манящем и затягивающем взгляде.
Неожиданно умиротворяющее сияние сменилось почти черной темнотой. Силину стало не хватать дыхания. Как в детстве. Тогда он нырнул, не рассчитав силы, в местное бучило, бездонный омут в небольшой речушке в окрестностях Ставков. Но на этот раз поверхность не маячила над ним светлым пятном. Все пространство вокруг было темным, без малейшего просвета. И без малейшей надежды. На Николку нахлынула тоска. Дикая и отчаянная в своей безнадежности. Ему показалось, что он лежит под этим огромным курганом, и вся тяжесть Шум-горы давит ему на грудь.
«Николка…» Силин с отчаянной надеждой прислушался к голосу, снова прозвучавшему в его голове. Она была с ним. Она видела его сквозь толщу земли. Она давала ему неуловимую, призрачную возможность вернуться наверх. Под холодное низкое небо. «Николка… Освободи его!» Силин крутанул головой. Тьма вокруг вмиг обрела прозрачность, и он увидел где-то под собой давно сгнившую могильную колоду, заваленную камнями. Внутри гроба лежал высохший скелет, облаченный в проржавевшие доспехи. Сам Силин как будто парил над ним в полупрозрачной холодной темноте. Ему захотелось опуститься туда, вниз, и слиться с этим… Голос в голове звучал ясно и четко. Значит, так тому и быть… Слиться с ним, с этим, сотни лет назад погребенным человеком, вместе вырваться туда, наверх. Скинуть с себя невероятную тяжесть Шум-горы… И…
Неожиданно Николай почувствовал легкий, чуть уловимый запах. Совершенно здесь неуместный. Словно появившийся из другого мира. Так пахла трава. Летняя, терпкая и живая. Живая. Боль резанула неожиданно и мощно. Так, что слезы брызнули из глаз. Горячие, настоящие. Силин застонал, стискивая зубы, чтобы сдержать стон. Холодный успокаивающий голос пропал. Призрачные стены могильного склепа потеряли свои очертания. В голубых омутах глаз, которые поглотили было Николку, треснул лед. На секунду они покрылись трещинками удивления. По поверхности огромных голубых колодцев пробежала легкая рябь разочарования и обманутой надежды. Но тут же улыбающиеся губы исказила злобная гримаса, и на мгновение под бледной гладкой кожей проступили скулы оголенного черепа. Перебивая запах трав, на Силина пахнуло смертью и тленом.
#
День клонился к вечеру. Брат Сильвестр подошел к святому источнику, что был сразу за скитом, заметил настоятеля и остановился. Отец Макарий часто коротал здесь вечера в молитве и уединении. Сильвестр любил это место, особенно перед закатом. Вода в источнике искрилась на солнце, отражая золотые лучи. Нежный звук журчания заполнял пространство, словно сама природа молилась вместе с ним. Старик сидел на камне, сложив руки на коленях. Сильвестр постоял еще немного, потом нарочито громко откашлялся.
– Отец Макарий, – начал он, стараясь сохранять спокойствие.
Но не получилось. Его голос предательски дрожал от волнения.
– Раненый, он… одержим. Демоны в нем сидят. Тьма в душе его. Нет Христа, Мару в бреду зовет.
Сильвестр замолчал, ожидая ответа старца. Но тот даже не пошевелился.
– Мару зовет… – голос монаха дрогнул, но отец Макарий так и не ответил, – Изгнать его надо, беду он на нас накличет. Беду!
Последние слова Сильвестр почти выкрикнул. Наконец Макарий повернулся к нему. Поднял взгляд на брата. Его глаза, полные твердой, спокойной силы, остановились на Сильвестре.
– Беду говоришь…
– Беду, отец…
Оба замолчали. Было тихо. Только журчание воды в источнике и далекие, едва слышные удары клюва дятла по дереву. Отец Макарий первым прервал тишину.
– Брат мой, не все темные души поглощены безвозвратно. Мы все грешны. Но каждый, кто обращается к Богу, может найти прощение. Мы не можем судить его, не можем выкинуть его.
Сильвестр в ответ только покачал головой, не соглашаясь.
– Мара в нем сидит. Он не спасется! За ним придут. Волхвы эти… А если… Если сама Мара! Дьяволица… Семирогая Елизаздра…
Макарий молча встал с камня. Неторопливо подошел ближе к источнику. Зачерпнул в ладони воды, не торопясь омыл лицо. Снова набрал полную горсть и резко выплеснул на стоящего в нескольких шагах от него Сильвестра. Тот от неожиданности отпрянул в сторону, прикрывая лицо руками.
– Что ты от святой воды шарахаешься, как черт от ладана, – отец Макарий усмехнулся, – Может, тоже из этих, слуг антихристовых. А?
Сильвестр вытер мокрое лицо полой рясы. Он был явно недоволен, но смолчал. Отец Макарий неторопливо снял шапку, протер водой лысеющую седую голову.
– Вот что, брат Сильвестр. Долг наш – не с тенью бороться, а путь в свету указывать. Воин этот, может, и язычник. Может, и в Христа не верит, а может, разуверился. К свету его привести нужно, а не от тьмы убегать. Вылечить сперва тело, а потом и душу исцелить.