Алексей Дельнов – Китайская империя. От Сына Неба до Мао Цзэдуна (страница 6)

При нем и под его мудрым руководством чжоусцы стали перенимать культуру Шан, не выдергивая из нее только то, на что глаза загорятся (как поступают подлинные варвары), а стараясь усвоить во всей ее полноте. В бой чжоуские воины мчались теперь на колесницах, было налажено производство бронзы и бронзовых изделий, широко применялась письменность. Чжоуская знать перенимала у шанских собратьев по классу их образ жизни. А старинная покровительница шелкового ремесла «ткачиха» Чжи-Нюй даже получила от чжоусцев прописку на небе, став прекрасной «звездой Ткачихи», известной нам как Вега.

Это красивая легенда. У «Небесного правителя» Тяня была дочка Чжи-Нюй, которая денно и нощно, не покладая рук, ткала из облаков небесную парчу. Бедняжка не знала в своих роскошных чертогах, тоже небесных, никакой личной жизни. Наконец отец пожалел ее и выдал замуж за «волопаса» Ню-лана (ему соответствует «звезда Пастуха» в созвездии Орла).

Но потом сам был не рад своей отцовской слабости. Дочка, любезничая со своим долгожданным муженьком, совсем забросила все дела. Небесный владыка сменил милость на гнев и постановил так: супружеская чета будет вместе только один раз в году – в 7-й день 7-й луны. А чтобы у молодых не возникло искушение нарушить его приказ, поселил «волопаса» на другом берегу «Небесной реки» – Млечного Пути. С тех пор и посейчас 7-й день 7-й луны – день встречи китайских влюбленных.

Ткачиха (вырезка из бумаги)

Но не будем слишком отвлекаться на лирику, а лучше вспомним, что чжоусцам было присуще глубокое почитание Неба и светил – потому они, наверное, и заселяли так вольно звезды. Теперь, все глубже приобщаясь к духовному миру, к религии Шан, они стали дополнять свой культ Неба – Тянь элементами культа предков шанских ванов – шан-ди. Тем более, что они, по понятиям и шанцев, и всех окрестных народов, обитали именно на небе – а значит, их в какой-то степени отождествляли с Небом. Так складывалось почитание верховного божества Тянь-ди, «Небесного императора», или Неба в широком, мироустроительном смысле (а не как божества, отождествляемого с видимым телесными очами астрономическим феноменом).

Вэнь-ван не был бы политическим деятелем своего времени (да и любого другого), если бы просто с восторгом энтузиаста одаривал своих подданных сокровищами шанской культуры. Нет, он, как то ему и подобало, задумчиво поглядывал в сторону столицы царства Шан и сколачивал против него коалицию. Со свойственной ему энергией и обстоятельностью готовил поход невиданного доселе масштаба – но не успел, умер. Дело продолжил его старший сын Фа, которому и суждено было войти в историю под именем У-вана, или «Победителя», «Воинственного правителя».

А в Шан дела шли далеко не лучшим образом. Региональные правители все больше жили своими интересами, и государство не было уже способно на прежнюю концентрацию усилий. А тут еще, возможно, не повезло с повелителем – Чжоу Синем. Элемент некоторого сомнения присутствует потому, что китайской историографии всегда была свойственна некоторая тенденциозность в интерпретации фактов – в первую очередь по идеологическим соображениям. В этом смысле нашей «Повести временных лет», с ее апологией Рюриковичей, до трудов китайских историков далеко. Но, поскольку современных событиям хроник не сохранилось, да их, возможно, еще и не было, воспользуемся тем, что есть.

Внешне и при поверхностном личном общении Чжоу Синь производил впечатление вполне благоприятное – именно такое, какое должен производить ван великого государства. Человек сильный, отважный, с проницательным умным взглядом, быстро находящий и принимающий решения, приятный и красноречивый собеседник. Но при всем при том – способный на немотивированную жестокость и развратник.

В подтверждение его крайнего самодурства приводят такой случай. Когда родственник повелителя, известный своей прямотой и мудростью Би-гань, стал наставлять его на путь истинный, Чжоу Синю его речь показалась непростительно дерзкой, и он процедил, зло и насмешливо: «Я слышал, что сердце мудреца имеет семь отверстий». И, дабы убедиться в этом, приказал вырвать у старика сердце – что и было немедленно исполнено. Сколько там было отверстий – история умалчивает, но впоследствии в конфуцианской традиции Би-гань стал образцом стойкости в убеждениях, а народная молва почему-то произвела его в бога богатства, и особенно рьяными его почитателями стали китайские купцы.

Что же касается сластолюбия – Чжоу Синь полностью попал под влияние своей любимой наложницы Та-цзы, дамы с явно нездоровыми эротическими фантазиями. Однажды по ее капризу ван приказал наполнить вином пруд в дворцовом парке, а на ветвях деревьев развесить куски мяса – и среди этого изобилия голые мужчины и женщины стали играть в салочки, и можно только догадываться, что они еще выделывали (по современным новорусским понятиям – может быть, и ничего особенного, но вспомним, например, что китайское искусство совершенно не знает изображения обнаженного тела, а буддийские одеяния с оголенным плечом в свое время показались неприличными).

Когда У-ван двинулся в поход, значительная часть сил шанского правителя была отвлечена мятежом на востоке его государства. Армия чжоусцев и их союзников переправилась через Хуанхэ, и войску Чжоу Синя было нанесено сокрушительное поражение (1122 г. до н. э.).

Сам повелитель не пал в бою, он сумел добраться до своей столицы. Там он облачился в торжественные одеяния, украшенные драгоценными камнями, взошел в свой любимый дворцовый павильон – и спалил его вместе с собой. Но благодаря бывшим при нем пяти знаменитым нефритам, называемым «Небесной мудростью» и обладающим чудодейственной силой, тело царя не сгорело дотла.

Нефритовый дракон (Восточное Чжоу)

Увидев гибель своего повелителя, Та-цзы и еще одна его любимая наложница повесились в саду. Когда У-ван вступил во вражескую столицу, он не отказал себе в удовольствии всадить три стрелы в обгорелый труп поверженного владыки. Затем и у царского тела, и у тел обеих женщин отрубили головы и насадили их на древки знамен.

Начало Чжоу

Одержав победу, У-ван повел себя на сторонний взгляд довольно странно. Первым делом он совершил обряд не в честь своих предков, а направился в главный храм захваченной столицы и почтил там предков династии Шан – шан-ди. Однако в этом был глубокий смысл: все окрестные народы были уверены в могуществе духов шанских царей и в действенности их помощи своим потомкам – в том, что нет богов сильнее. Этим актом У-ван сделал первый шаг к тому, чтобы и его династия заручилась их поддержкой – чтобы они, слившись с Небом (и растворившись в его сиянии), покровительствовали тому, кто сейчас правит. Только уверовав в это, все окрестные народы, населяющие бассейн Хуанхэ, безоговорочно признают легитимность его правления и правления его потомков.

Затем он не просто пощадил сына погибшего царя – У Гэна. Он доверил ему правление побежденным царством. Правда, при этом приставил к нему двух своих братьев, – Гуань-шу и Цай-шу, – в качестве бдительных опекунов. И оповестил союзных вождей о том, что теперь он, повелитель царства Чжоу, – верховный владыка «от углов морей и восхода солнца». Покончив с этими первоочередными делами, У-ван щедро наградил из шанской сокровищницы всех участников похода и отправился в свои чжоуские владения.

Там он заложил некоторые основы правления на предстоящие века. Прежние племенные вожди стали теперь его вассалами – удельными князьями чжухоу. И они, и назначаемые им его высшие сановники обретали свои полномочия во время пышных церемоний, ритуал которых был наполнен религиозным содержанием и со временем тщательно выверен. У-ван восседал при этом лицом к югу на возвышении в огромном зале храма Предков. Он объявлял предстоявшему перед ним кандидату свою волю, обращался с кратким напутствием – после чего тот падал на колени, отдавал два земных поклона и удалялся – получая при выходе подобающие его рангу дары повелителя. Князьям вручался также нефритовый скипетр – символ их власти. Впредь они могли общаться с ваном, только держа этот скипетр в руках.

Бронзовый меч (Западное Чжоу)

А потом случилось то, что могло лишь подтвердить сомнения его новых подданных в правомочности смены верховной власти – У-ван скоропостижно скончался. Престол он оставил своему малолетнему сыну Чэн-вану, а регентом при нем назначил своего брата Чжоу-гуна, прославившегося впоследствии как мудрейший деятель всей эпохи Чжоу.

Но славу еще надо заслужить, а пока братья регента, они же дядья маленького вана, они же опекуны шанского У Гэна, стали подстрекать своего подопечного к мятежу. При этом главным их личным мотивом было подозрение, что Чжоу-гун сам собирается узурпировать всю власть. Обитатели же царства Шан, тяжело переживавшие поражение и больно ущемленные в своем чувстве превосходства над всеми остальными народами, яснее, чем кто-либо, узрели в преждевременной кончине У-вана знак того, что шан-ди и Небо не благоволят к новым правителям – и восстали.

Чжоу-гун

Чжоу-гун бился с мятежниками целых три года, но ценой огромных усилий в конце концов добился полной победы. Тут уже мало у кого оставались сомнения в правомерности падения Шан. Регент не был слишком суров с побежденными: он расселил большинство их по всем владениям Чжоу. Значительная, наиболее деятельная их часть была отправлена строить новую столицу Лои (нынешний Лоян в провинции Хэнань). Те шанцы, что остались на прежнем месте, оказались теперь жителями удела Вэй, учрежденного Чжоу-гуном и переданного им своему брату Кан-шу.