Алексей Дальновидов – Перо на баррикадах (страница 1)
Алексей Дальновидов
Перо на баррикадах
Глава 1. Шум и ярость
Асфальт блестел от недавнего дождя, отражая нервные вспышки мигалок. Воздух был густым, пропитанным запахом влажного бетона, выхлопных газов и едва уловимой, но знакомой Ольге ноткой адреналиновой агрессии. Она стояла, вжавшись спиной в холодный бок микрофона «Голоса Правды», и чувствовала себя живым щитом между двумя враждующими лагерями.
«Продолжаем прямой эфир с площади Свободы, где вот уже третий час продолжается стихийный митинг против сноса исторического сквера… и против застройщиков, чьи интересы, как мы выяснили в нашем расследовании, тесно переплетены с городской администрацией».
Её голос, ровный и металлический, как скальпель, резал ночную прохладу. В глазах – не спавшее вторые сутки напряжение, но на лице – маска профессионального спокойствия. За её спиной бушевало море людей. С одной стороны – молодые активисты с плакатами «Верните наш воздух!» и «Коррупция – чума!», с другой – кордон полиции в тяжёлой амуниции, а чуть поодаль, в тени, виднелись плотные группы крепких парней в чёрных куртках без опознавательных знаков. «Сторонники застройщика», – мысленно констатировала Ольга.
«Люди здесь собрались не из-за одного сквера, Дмитрий, – продолжала она, обращаясь к ведущему в студии. – Это вопрос к системе. Вопрос о том, чей голос имеет вес: граждан или денег. Мы видим, как накаляются страсти…»
Внезапно в толпе активистов произошло движение. Что-то короткое, яркое взметнулось в воздух и разбилось о щит омоновца. Хрустальный звук. Лёгкий дымок. Сразу несколько человек кашлянули.
«Применены светошумовые гранаты!» – крикнул кто-то прямо в камеру.
Хаос, дремавший под тонкой плёнкой порядка, прорвался наружу. Кордон дрогнул и двинулся вперёд тяжёлой, неумолимой поступью. Крики, свист, гул сирен слились в один оглушительный рёв.
«Ольга, у нас пропадает звук! Ольга, ты нас слышишь? Немедленно уходи с площади!» – в наушнике трещал голос продюсера.
Но она не могла уйти. Это был её репортаж. Её история. Её долг – показать всё так, как есть.
«Я вижу, как задерживают… Нет, просто волокут за руки молодую девушку! Её лицо…» – она попыталась поймать кадр, развернуть камеру, но оператор, Саша, уже отступал под натиском толпы.
В этот момент её взгляд скользнул по лицам тех самых «парней в чёрном». Один из них, с квадратной, бесстрастной челюстью, смотрел прямо на неё. Не на толпу, не на полицию, а именно на неё. И его взгляд был не просто злым. Он был… расчётливым. Он что-то искал в кармане.
И Ольга поняла. Поняла мгновенно и всем нутром. Это не просто стычка. Это послание. Послание лично ей, за её последнее расследование, где она поименно назвала бенефициаров стройки и привела сканы документов с подписями.
«Саша, уходим!» – крикнула она, но её слова потонули в общем гуле.
Сильный толчок в спину заставил её кубарем полететь в сторону. Микрофон вырвался из рук и с противным треском разбился о бордюр. Мир опрокинулся, закрутился в калейдоскопе перекошенных лиц, огней и чьих-то ног. Она ударилась затылком, и в глазах потемнело.
На секунду. Всего на секунду.
Когда она смогла снова сфокусировать взгляд, она увидела сапог. Кожаный, тяжёлый, старомодный. Он стоял в грязи в паре сантиметров от её лица. Ольга медленно подняла голову. Над ней стоял не омоновец и не «парень в чёрном». Над ней стоял мужчина в длинном, потрёпанном камзоле, в нелепом на её взгляд красном колпаке. В одной руке он держал дубовую дубину, в другой – зажатый огарок свечи.
«Кто это у меня под ногами? Ещё одна аристократка, судя по лицу!» – прохрипел он на языке, который Ольга с трудом узнала как французский, но на каком-то другом, грубом и странном его варианте.
Она попыталась встать, опереться на руку, но ладонь утонула не в холодном мокром асфальте, а в чём-то мягком, липком и невыразимо вонючем. Она отвела руку и увидела, что она по локоть в чёрной, почти окаменевшей грязи.
Шум не стих. Он изменился. Исчез рёв сирен, треск раций. Его сменили тысячи голосов, кричащих, спорящих, поющих на том же странном французском. Воздух загустел от запахов, от которых свело желудок: запах немытого человеческого тела, гниющей пищи, конского навоза и дыма. Дыма тысяч очагов.
Ольга подняла глаза и забыла, как дышать.
Вместо знакомых стеклянных небоскрёбов и ярких билбордов над ней вздымались островерхие крыши из серого шифера, уродливые деревянные балконы, почти смыкающиеся над узкой, тёмной улицей. Где-то вдали высились мрачные башни собора, знакомого ей только по учебникам истории.
Париж.
Но не тот Париж, который она знала. Не город огней и романтики.
Это был город ярости. Город, который бурлил, как гигантский котёл, готовый вот-вот взорваться.
И её прямой эфир, её связь с реальностью, её век – всё это бесследно исчезло, оставив её одну в самом сердце грохочущего, вонючего, чуждого кошмара.
Глава 2. Проснуться в прошлом
Сознание возвращалось обрывками, каждый из которых был острым и болезненным. Вместо рёва сирен – гул сотен голосов, сливавшийся в сплошной, оглушающий гомон. Вместо запаха слезоточивого газа – тошнотворный коктейль из человеческого пота, прогорклого масла, винной кислятины и невыразимой вони нечистот, которую она инстинктивно идентифицировала как запах незнакомой ей канализации или её полного отсутствия.
Ольга лежала в той же грязи, прижавшись спиной к холодному, шершавому камню стены. Она не двигалась, притворяясь беспомощной или мёртвой, сканируя ситуацию веками привыкшими к опасности репортёра.
«Аристократка… – прошипел её мозг, переводя странное слово. – Они приняли меня за аристократку».
В её современном, пусть и помятом после митинга, пальто и узких джинсах, в кроссовках на тонкой подошве – во всём этом не было ни капли аристократизма. Но её лицо. Ухоженное, чистое, с аккуратным макияжем, который теперь, наверное, расплылся от дождя и слёз. Её руки с коротко подстриженными ногтями, без мозолей и грязи под ними. В этом мире, в этой толпе, она была чужой с первого взгляда. Инаковой. А в такие времена инаковость приравнивалась к вине.
Осторожно, почти не дыша, она приподняла голову. Улица была узкой, тёмной, зажатой между высокими, кривыми домами, из которых доносились крики, плач детей и запахи готовящейся еды. Люди сновали туда-сюда, поглощённые своими делами. Мужик в красном колпаке, толкнувший её, уже скрылся в толпе, унося свою дубину и злобу. На неё пока не обращали внимания. Состояние шока сменилось леденящим ужасом, холодной волной прокатившимся по спине.
«Париж. Конец XVIII века. Великая французская революция».
Исторические рамки встали на свои места с пугающей чёткостью. Учебники, документальные фильмы, романы Дюма – всё это всплыло в памяти яркими, но бесполезными картинками. Она знала об этом времени всё и не знала ничего. Знать даты и имена – не значит знать, как пахнет этот воздух и как выглядит страх в глазах обычного человека.
Её пальцы нащупали в кармане джинсов знакомый прямоугольник. Телефон. Сердце ёкнуло с безумной надеждой. Она лихорадочно вытащила его. Экран был цел, но тёмный. Дрожащим пальцем она нажала на кнопку питания. Ничего. Ни единой трещинки, ни мигающего значка батареи. Мёртвый кусок стекла и пластика. Символ её эпохи, обесточенный и бесполезный.
Паника, сдерживаемая до этого силой воли, начала подступать комом к горлу. Она судорожно, почти истерично, стала ощупывать другие карманы. Пачка влажных салфеток. Недочитанная книга в мягкой обложке. Ручка. Диктофон. Кошелёк. Она раскрыла его. Пластиковые карты, несколько купюр российских рублей, визитка редакции. Всё это было сейчас не ценнее мусора под её ногами.
Её взгляд упал на витрину небольшой лавчонки через улицу. За грязным стеклом стояли грубые глиняные кружки, лежали какие-то коренья. Но главное – она увидела своё отражение. Бледное, испуганное лицо с широко раскрытыми глазами. Волосы, выбившиеся из аккуратного пучка, в грязи. Пальто в тёмных разводах. Она выглядела как призрак, явившийся из другого измерения. Что было хуже – её выделяла не одежда, а сама её суть. Осанка, манера держаться, чистота кожи.
«Документы, – пронеслось в голове. – У меня нет документов. Ни паспорта, ни вида на жительство. Ничего».
В её времени быть человеком без документов было проблемой. Здесь, в этом хаосе, это могло быть смертным приговором. Любой патруль, любой бдительный гражданин мог потребовать у неё бумаги. А их не было.
Желудок сводило от голода мучительной судорогой. Горло пересохло. Она понимала, что должна двигаться. Сидеть здесь – значит привлекать внимание или просто умереть от голода и холода.
Ольга заставила себя встать. Ноги подкосились, мир поплыл перед глазами. Она ухватилась за стену, чувствуя, как шершавый камень впивается в ладонь. Сделала шаг. Потом другой. Она брела, не зная куда, просто отходя от того места, где появилась, как подраненный зверь.
Она прошла мимо группы женщин в длинных юбках и чепцах, громко обсуждавших что-то у водосточного желоба. Они замолчали, проводив её подозрительными взглядами. Мимо двух оборванных мальчишек, игравших в кости прямо на земле. Они оглядели её кроссовки с нескрываемым любопытством.
Каждый звук заставлял её вздрагивать. Каждый крик «À la lanterne!» или «Vive la Nation!», долетавший из соседних улиц, отзывался ледяным уколом в сердце. Она знала, что значит этот призыв «На фонарь!». Исторические знания перестали быть абстрактными, они обрели плоть и кровь, и запах страха.