Алексей Чернявский – Сталь против бездны (страница 3)

— Костер разложили, господин, — глухо доложил сотник. — Отец Иероним читал отходную. Дым пошел черный, словно деготь горит, и смрад стоял такой, что караульные на восточной куртине глаза закрывали. Кончился наш Корд.

— Земля ему пухом, — Эдрен спрятал кинжал Лиары обратно в шкатулку и защелкнул замок. — Лошадей проверил?

— Проверил. Твоего Гнедого овсом накормили, подковы перебили на шипованные, зимние. Но куда ты собрался, комендант? В такую пору на тракте только волки да лихие люди. До столицы двенадцать дней пути по снежной каше, если перевалы не занесет окончательно.

— До столицы я доберусь за восемь, — Эдрен встал из-за стола, накинул перевязь с длинным прямым мечом и подошел к оружейной стойке. — Я еду к королю.

Бран нахмурился, его густые седеющие брови сошлись к переносице.

— Вальдер Старый не любит дурных вестей. Его вельможи скажут, что порубежные стражи испугались зимней метели и бредней полумертвого мальчишки. Тебя могут лишить плаща и пояса за то, что оставил заставу без королевского указа.

— Пусть лишают, — Эдрен затянул ремни кольчуги на боках. — Если я останусь здесь, весной на этой стене некому будет держать копья. То, что сожгло Корда изнутри — не болезнь. Это дыхание Бездны. Печать на перевале слабеет, Бран. Если король не откроет тайные хранилища цитадели и не призовет древние союзы, к середине зимы черные трещины пойдут по нашим собственным телам.

Он подошел к старому соратнику и тяжело опустил руку ему на плечо.

— Карн-Дул остается на тебе. Ворота запереть на брусья. Никого не впускать, кроме дозоров со знаками Ордена. Если со стороны гор пойдет черная мгла — поднимайте мосты и зажигайте смоляные бочки на всех шести башнях. Держитесь до последнего. Пока я дышу — я вернусь с ответом из столицы.

— Мы удержим камень, — твердо ответил Бран, но взгляд его оставался тревожным. — Береги себя, Эдрен. На тракте сейчас пусто, а пустота нынче… голодная.

4

Прежде чем повернуть на южный королевский шлях, Эдрен направил коня на север — туда, где заброшенная дозорная тропа уходила в предгорья, огибая урочище Мертвой Ели.

Он должен был увидеть это сам. Никакие рапорты и предсмертные хрипы не могли заменить рыцарю свидетельства собственных глаз.

Гнедой тяжело месил копытами смерзшийся наст. Чем дальше Эдрен удалялся от стен цитадели, тем отчетливее менялась природа. Снег под ногами коня терял чистую белизну; поверху его ложился тонкий, серый слой, похожий на мельчайшую сажу. Она не таяла от дыхания, не растворялась в воде, а маслянисто растиралась между пальцами, оставляя на коже темные полосы, пахнущие серным цветом и тленом.

Лес вокруг замер. В этих краях всегда шумели могучие северные сосны, трещали кедры под тяжестью сугробов, перекликались сойки. Сейчас вокруг стояла такая плотная, звенящая тишина, что Эдрен слышал собственное прерывистое дыхание и скрип кожаных ремней седла. Деревья стояли голыми, словно обожженными изнутри; сизый иней толстой коркой сковал их стволы, но это был не морозный узор, а омертвелая кристаллическая накипь.

В двух поприщах от заставы дорога вывела его к древней развилке. Здесь когда-то стоял каменный верстовой столб времен Первых Людей, а рядом с ним росла исполинская сосна с раздвоенной вершиной.

Эдрен натянул поводья.

Конь захрапел, вскинул морду и начал пятиться, мелко дрожа всеми суставами. Рыцарь сжал бока жеребца шенкелями, успокаивающе похлопал его по взмокшей шее и спешился.

Сосна была мертва. Ее кора потрескалась и отвалилась длинными пластами, обнажая древесину цвета сырого мяса. Но прямо в центре ствола, на высоте человеческой груди, чернел знак.

Эдрен подошел ближе, держа руку на рукояти меча.

Знак был высечен глубоко, ладони на две вглубь сердцевины дерева. Четыре прямые линии сходились к центральной точке, образуя равносторонний крест, вписанный в незамкнутую окружность. Края древесины вокруг выреза не были надрублены топором — они обуглились до черноты, словно узор наносили раскаленным добела клинком. А из центра знака медленно, капля за каплей, сочилась густая черная влага, мгновенно замерзавшая на коре длинными смоляными сосульками.

Четыре столпа. Печать.

Эдрен снял рукавицу и невольно протянул руку к знаку. Воздух вокруг обугленного дерева был неестественно теплым, дрожащим, как над кузнечным горном. Пальцы покалывало мелкими иглами холода, хотя кожа ощущала жар.

— Не трогай его, путник… — прошелестело в ветвях.

5

Эдрен среагировал мгновенно, повинуясь годам боевой выучки.

Клинок с сухим металлическим звоном вылетел из ножен, описав полукруг. Рыцарь отскочил назад, припав на одно колено и закрывая левым плечом шею.

Никого.

Лишь голые мертвые стволы, скованные инеем, да неподвижная серая равнина под свинцовым куполом небес. Ветер не шевелил ветви; ни одна хвоинка не упала на снег.

— Кто здесь? Выходи к стали! — голос Эдрена прозвучал резко, но в безжизненном пространстве леса он показался плоским и слабым, словно звук проглотила сама земля.

Ответа не последовало. Но тишина изменила свой лад. Она больше не была пустой; в ней появилось присутствие — тяжелое, густое, наблюдающее из каждого сугроба, из каждой трещины в камнях.

И затем он услышал шаги.

Снег скрипел сзади, мерно и легко. Так ступал человек, не отягощенный доспехами — легко, неслышно, почти касаясь наста подошвами мягких сапог из оленьей кожи.

Эдрен развернулся на пятках, держа острие меча на уровне груди невидимого врага.

Среди редкого подлеска стояла женская фигура.

На ней был темно-зеленый дорожный плащ с серебряной фибулой в виде дубового листа — тот самый, что он лично купил на столичной ярмарке три года назад. Капюшон был откинут назад, и холодный воздух трепал темные, непокорные пряди волос. Лицо было бледным, но на щеках играл слабый румянец от быстрой ходьбы, а в уголках темных глаз таилась знакомая, насмешливая искорка.

— Лиара?.. — имя сорвалось с его губ против его собственной воли, как стон раненого зверя.

Меч в его руке дрогнул. Все его существо — каждая жила, каждое воспоминание о бессонных ночах, о пустой постели, о бессилии перед неумолимым камнем — взмолилось о том, чтобы это оказалось правдой. Чтобы не было того проклятого ледника, не было крови на камнях, не было двух лет одиночества на ледяном ветру Карн-Дула.

Она сделала шаг к нему. Ее сапог оставил отчетливый след на снегу.

— Эдрен, — ее голос прозвучал так близко, так живо, что у него перехватило горло. — Зачем ты опять обнажаешь железо? Разве мало ты махал мечом на этих перевалах?

— Ты… ты погибла, — хрипло выговорил он, силясь удержать ускользающую ясность мыслей. — Я сам насыпал камни над твоим плащом. Я искал тебя три дня…

— Ты искал мертвую, — она улыбнулась своей тихой, печальной улыбкой и протянула к нему руки. Ладони ее были тонкими, с узкими пальцами, без перчаток. — А я жива. Там, за кряжем… там нет холода, Эдрен. Там нет королевских повинностей, нет войны, нет этой бесконечной стылой зимы. Земля устала. Зачем ты цепляешься за эти рушащиеся камни? Идем со мной.

Она сделала еще один шаг. Расстояние между ними сократилось до трех взмахов клинка. Эдрен чувствовал тонкий, едва уловимый аромат сушеной лаванды — травы, которую она всегда клала в дорожные сундуки.

Его сердце билось тяжело и гулко, отдаваясь болью в висках. Рассудок кричал об опасности, но душа тянулась вперед, готовая бросить меч к ее ногам, упасть на колени и уткнуться лицом в складки ее плаща, лишь бы прекратить эту нескончаемую пытку долгом.

— Лиара… — прошептал он.

Она подошла еще ближе. Ее глаза смотрели прямо в его душу, и в них не было лжи. Там была только бесконечная усталость и обещание покоя.

Но в тот миг, когда ее правая рука поднялась, чтобы коснуться его щеки, Эдрен опустил взгляд.

След ее сапога на снегу.

Он был глубоким, отчетливым. Но на дне этого следа не было белого прессованного наста. Там чернела пустота. Трава под ее ногой не смялась — она превратилась в горсть сухого пепла, из которого медленно, извиваясь черными змейками, поднимался холодный дымок. А в глубине ее расширенных зрачков не отражалось серое небо порубежья — там зияла абсолютная, беззвездная тьма, не знающая ни света, ни тепла, ни памяти.

Морок.

Бездна не пыталась сокрушить его силой. Она пришла за тем, что было для него дороже собственной жизни. Она нащупала самую глубокую рану в его сердце и нанесла удар туда, где доспехи не могли защитить.

Боль, пронзившая Эдрена, была острее любого орочьего копья. Но эта боль отрезвила его. Словно ледяная вода омыла разум, смывая дурман наваждения.

Он медленно, с усилием поднял острие меча, выставив сталь между собой и тем, что носило ее облик.

— Ты не Лиара, — произнес он. Голос его больше не дрожал; он звучал глухо, тяжело, как удар могильного камня о скалу.

Лицо женщины замерло. Улыбка соскользнула с ее губ, оставив лишь пустую, восковую маску.

— Эдрен… ты отвергаешь меня? Опять?

— Моя Лиара осталась на перевале, — сказал рыцарь, глядя прямо в черные колодцы ее глаз. — Она отдала жизнь за то, чтобы рубеж держался. Она никогда не звала меня сложить оружие и предать тех, кто спит за моей спиной. Ты носишь ее лицо, тварь. Но в тебе нет ничего, кроме жадности предвечной ямы.

Фигура перед ним дрогнула. Воздух вокруг нее пошел рябью, как вода в потревоженном омуте. Красивое женское лицо начало расплываться; черные борозды, точно такие же, как на теле дозорного Корда, проступили на ее щеках, на тонкой шее, на вытянутых руках.