Алексей Чернов – Султан Мехмед Фатих (страница 4)
Акшемседдин наклонился к самому уху Мехмеда, словно доверяя величайшую тайну Вселенной:
– Пророк, да благословит его Аллах и приветствует, сказал:
Мехмед замер. Ветер стих, птицы умолкли. Казалось, само время остановилось.
Он слышал этот хадис сотни раз. Но сейчас, здесь, под сенью платанов, эти слова звучали не как молитва. Они звучали как приговор. Как предназначение, написанное на его лбу ещё до рождения.
– Халил-паша видит в тебе ребёнка, – продолжал шейх, глядя прямо в душу. – Но я… я смотрю в твоё сердце и вижу того самого Командира.
– Дар? – прошептал Мехмед.
– Когда враг не видит в тебе угрозы, он подставляет горло, – хищно улыбнулся дервиш.
– Но у меня ничего нет… Армия слушает Халила. Казна у Халила.
– У тебя есть время, – твёрдо отрезал Акшемседдин. – И у тебя есть я. Мы будем готовиться. Мы будем учиться не просто грамматике. Мы изучим географию, баллистику, инженерное дело. Мы узнаем врага лучше, чем он знает себя сам. Твой час придёт, Мехмед. И когда он придёт, ты должен быть готов не просто сесть на трон. Ты должен быть готов перевернуть мир.
Слова наставника вливались в душу, как расплавленный металл, заполняя пустоту, оставленную унижением. Позвоночник выпрямился. Тюрбан больше не давил на виски.
– Спасибо, ходжа, – выдохнул Мехмед.
В этот момент идиллию сада разорвал крик.
На дорожке появился гонец. Он бежал, спотыкаясь, покрытый дорожной пылью с головы до ног. Его лицо было серым от ужаса. Он не смел приблизиться к беседке Султана, но его вопль, обращённый к страже, долетел до них как удар грома:
– Беда! Страшная весть! Срочно к Великому Визирю!
Мехмед вскочил. В один миг он забыл о приличиях, о статусе, о тяжёлом кафтане. Он бросился к гонцу, перехватив его на полпути, вцепившись в плечо измученного человека.
– Говори! – рявкнул он голосом, в котором больше не было детских нот. – Я твой Султан, а не Визирь! Говори мне!
Гонец рухнул на колени, дрожа всем телом.
– Мой Падишах… Мир рухнул. Клятвы на Евангелии попраны!
Мехмед почувствовал, как ледяной холод снова коснулся спины, но теперь это был не страх. Это было предчувствие бури.
– Кто?
– Венгры, мой Падишах! – хрипел гонец, глотая пыль. – Король Владислав и Янош Хуньяди. Папа Римский освободил их от клятвы! Они сказали, что слово, данное «неверным», ничего не стоит. Они перешли Дунай! Огромное войско крестоносцев идёт на Эдирне! Они жгут деревни! Они хотят изгнать нас из Европы навсегда!
Мир вокруг Мехмеда качнулся.
Сегедский мирный договор, тот самый бумажный щит, которым так гордился Халил-паша, был разорван в клочья. «Мир и покой», ради которого отец оставил трон, оказался иллюзией, дымом.
Через минуту в сад, ломая кусты, ворвался сам Халил-паша.
Его лицо, всегда невозмутимое, словно маска из воска, было искажено неприкрытой паникой. Чалма сбилась набок. За ним, путаясь в полах халатов, бежали другие визири.
– Вы слышали, Повелитель?! – закричал Халил, забыв о политесе, забыв о своей важности. – Крестоносцы идут! Хуньяди перешёл границу! Это конец! Армия не готова! Мы поверили им!
Великий Визирь, который час назад поучал Мехмеда как нашкодившего школьника, теперь смотрел на 12-летнего мальчика с животным ужасом. Вся его стратегия «мира любой ценой» рухнула в одночасье.
– Что нам делать? – выл кто-то из пашей за его спиной. – Нужно звать Мурада! Нужно вернуть Султана! Этот мальчик нас не спасёт!
Мехмед стоял посреди этого хаоса абсолютно неподвижно.
Он смотрел на трясущегося Халила, на паникующих мужей государства. И вдруг то спокойствие, о котором говорил Акшемседдин, накрыло его плотным куполом. Страх исчез. Осталась только ясность. Холодная, кристальная ясность.
Это был не конец. Это был шанс.
Они говорили, что он не готов? Они хотели «обучить» его через трудности? Что ж, урок начинается прямо сейчас.
– Замолчите!
Голос Мехмеда хлестнул по толпе как бич. Паши замерли.
– Вы хотели мира, Халил-паша? – тихо спросил мальчик, глядя в глаза старому Визирю. – Вы его получили – мир, цену которого определяют клятвопреступники!
Он обвёл взглядом своих советников. В его осанке появилась хищная грация.
– Пишите отцу, – приказал Мехмед, и в его тоне зазвучал металл, от которого старые воины невольно выпрямились по струнке. – Но пишите не как перепуганные овцы, блеющие о помощи. Пишите так, как я скажу.
Он подошёл к Халилу-паше вплотную. Теперь их глаза были почти на одном уровне. Мальчик вырос.
– Пишите:
Халил открыл рот, чтобы возразить, но Мехмед не дал ему сказать ни слова.
–
Халил-паша отшатнулся, словно получил удар в грудь. Он всматривался в лицо мальчика, пытаясь найти там прежний испуг, но тщетно. В тёмных глазах юного Османа больше не было страха.
Там бушевал пожар, который очень скоро поглотит весь мир.
Война стояла на пороге. Детство Мехмеда закончилось в эту секунду. И началась эра Завоевателя.
Глава 4. Цена Победы
Эдирне гудел, словно растревоженный пчелиный рой. Вести о несметной армии крестоносцев, идущей на столицу, расползались по улицам, подобно языкам степного пожара, сея липкий, удушающий страх.
Обезумевшие от ужаса матери прятали детей в сырые подвалы, купцы, проклиная всё на свете, спешно зарывали золото в садах, а янычары – элита османского войска – молча точили свои ятаганы, бросая мрачные, тяжёлые взгляды на султанский дворец.
Там, за высокими стенами, в роскошных покоях сидел их повелитель, юный Мехмед.
Мехмед не спал. Бессонница стала его верной спутницей. Дни и ночи напролёт юный султан проводил в Диване, отчаянно пытаясь собрать армию, которая таяла на глазах, словно весенний снег.
Но приказы правителя, едва покинув его уста, вязли в липком болоте бюрократии и саботажа, искусно расставленном великим визирем Халилом-пашой.
Визири учтиво кивали, отвешивали низкие поклоны, но ничего не делали. Они ждали. Ждали возвращения
И он пришёл.
Султан Мурад II не заставил себя ждать. Получив дерзкое, почти приказное письмо сына, Старый Лев оставил свои благоухающие сады в Манисе. Он переправился через Босфор с такой немыслимой скоростью, будто за его спиной выросли могучие крылья орла.
Встреча отца и сына состоялась в поле, за городскими стенами.
Мехмед, облачённый в парадные доспехи, которые были ему предательски велики, выехал навстречу. Он хотел выглядеть властным. Хотел показать, что он – Падишах, встречающий своего лучшего полководца.
Но когда Мурад II осадил коня и замер напротив, вся напускная уверенность мальчика рассыпалась в пыль.
Отец не спешился. Огромный, пропахший потом и долгой дорогой, он сидел в седле, взирая на сына сверху вниз. В его взгляде не было и тени гнева за дерзкое письмо. Лишь вселенская, глубокая усталость и…
– Ты позвал меня, – голос Мурада охрип от дорожной пыли, но звучал твёрдо, как сталь. – И я пришёл. Но не как твой поданный, Мехмед. А как отец, который должен исправить то, что натворили дети.
Халил-паша, неотступно следовавший за Мурадом, склонил голову, пряча торжествующую ухмылку в густой седой бороде. Великий визирь победил. Он вернул своего господина на трон.
– Армия ждёт, – сухо бросил Мурад, не давая сыну и шанса ответить. – Снимай этот тюрбан с эгретом, сын. В битве он будет тебе только мешать.
Это было низложение. Тихое, публичное, унизительное. Без указов и церемоний. Просто отец забрал вожжи из слабых рук ребёнка, который не справился с управлением имперской колесницей.
Пронзительный, холодный ветер с Чёрного моря трепал бунчуки и знамёна. Две исполинские армии замерли друг напротив друга, словно два хищных зверя, готовые к смертельному прыжку.
С одной стороны – объединённые силы христианской Европы. Венгерские рыцари, закованные в тяжёлые латы с головы до пят. Польские гусары с крыльями за спиной, валашские всадники, наёмники со всех концов света. Ими командовал молодой, амбициозный король Владислав и легендарный Янош Хуньяди. «Белый Рыцарь», одним именем которого османские матери пугали непослушных детей.